рекой опасен: он не обращается на храм. Он обращается на тех, кто обещал защиту и не сдержал слова.
А можно возглавить это. Назвать её тем, чем она не была. Супругой Себека. Живым знаком, пришедшим с разливом, как пришёл крокодил. Сейчас, когда вода вот-вот войдёт в протоки, когда город ждёт знака, когда запасы зерна тают, а слухи о недороде ползут по рынкам, такое чудо могло бы укрепить власть на поколение вперёд.
Он поднял глаза на дрожащего юношу и спросил совсем другим голосом, тихим, почти ласковым:
— Она требует жертв? — спросил Хеми, когда юноша замолчал.
— Не знаю, господин. Она ничего не просит. Но... — Нефер замялся. — Мужчины для неё пища. Это видно. Рыбак шёл к ней сам, и она взяла его. Тепло его, кровь, всё. А ко мне она не проявила ярости. В моих жилах нет того, что будит её голод.
— Той мужской силы.
— Да, господин.
Хеми отложил кувшин с мазью. Его пальцы сомкнулись на подлокотнике.
— Значит, если кто-то из жрецов или стражи подойдёт к ней, она убьёт его.
— Да. — Нефер сглотнул. Он вдруг понял, куда ведёт этот разговор, и сердце его заколотилось где-то в горле. — Господин, тебе лично не стоит проверять. Твоё тело... она выпьет тебя так же, как рыбака.
Хеми прищурился. В его груди шевельнулась уязвлённая гордость вельможи, но холодный рассудок победил. Он посмотрел на свои стареющие руки и сглотнул сухую слюну. Умирать в камышах от наслаждения не входило в его планы.
— Пусть так, — произнёс он. — Что ты предлагаешь?
Глава 5. Правила, которых она не слышала
Нефер не знал, что предлагает. Слова выходили сами. Страх, давивший на него со всех сторон, толкал его вперёд, и он говорил то, что приходило на ум, лишь бы не молчать.
— Только другие евнухи и женщины, господин, — заговорил он быстро. — Они могут приближаться к ней. В нас нет того, что её зовёт. Мы можем омывать её, приносить дары, и её хищная природа будет спать. А мужчины... — он запнулся. — Мужчины должны стать жертвой.
— Жертвой.
— Да. Двое. Сильных, горячих. Они зайдут в воду на глазах у процессии, отдадут свои тела... — Голос его дрогнул. — Так будет. Если не пустить к ней ни стражу, ни жрецов, ни рабов, пока она не призовёт.
Он замолчал. Только сейчас до него дошло, что он сказал.
Он только что придумал правила для той, что никогда о них не просила. Он решил за неё, кому можно подходить, а кому нет. И сделал это не из заботы о ней, а из страха: чтобы никто другой не оказался в тростнике той же ночью, чтобы не пришлось делить, чтобы не потерять единственное место, где он ничего не должен.
Он знал это. Знал и всё равно сказал.
Хеми глядел на него долго. Потом на губах его появилась медленная зловещая улыбка.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Это умно, Нефер.
Нефер опустил глаза. Похвала жрецов всегда звучала для него как приговор.
Хеми заговорил, и голос его изменился. Это был уже не голос человека, слушавшего чужие слова. Это был голос того, кто строит.
— Слушай внимательно, — сказал он, вставая. Белые виссоновые одежды зашуршали по каменному полу. — Слух о чуде должен разойтись по городу, как липкая жижа. Но порядок останется неизменным. К реке допускаются только ты, Нефер, другие евнухи и храмовые девы. Остальные мужчины должны содрогаться от ужаса при одном упоминании этого места. Любая профанация разрушит страх.
Он прошёлся по комнате, касаясь пальцами каменных стен.
Однажды в санатории