Проснулся я от криков снизу. Не от тихих голосов, не от шагов — от настоящего крика, женского, злого, на грани срыва. Максима рядом не было. Простыня на его половине уже остыла, смятая, и я лежал один в ярко-розовом комплекте — трусики и лифчик, которые он вчера вечером на меня натянул, когда я уже почти не соображал. Накинул полупрозрачный халатик, завязал пояс на талии и выбежал босиком.
Даже не подумал, что в доме могут быть чужие люди. Просто побежал на голос.
Спускался аккуратно, ступенька за ступенькой, красный педикюр мелькал по дереву, и только на середине лестницы увидел её.
Катя стояла посреди гостиной с телефоном у уха и смотрела на меня. Она замолчала — на секунду, не больше, глаза расширились, скользнули по халатику, по лифчику под ним, по голым ногам. А потом продолжила говорить в трубку, будто ничего не произошло, будто я тут всегда и стоял.
— Я не собираюсь это обсуждать по телефону! — кричала она. — Вы понимаете, что вы делаете? Это заказное дело, чистой воды заказное, и вы это знаете не хуже меня!
Я замер на последней ступеньке. Паркет под босыми ногами был холодный, а в гостиной стоял тяжёлый дух — перегар, застоявшийся табачный дым, что-то ещё, сладковатое и липкое, что я узнал сразу и от чего у меня загорелись щёки. Вчерашний вечер никуда не делся. Он был размазан по комнате.
— Нет, я не подпишу ни-че-го, — Катя прошлась по комнате, короткие домашние шорты обтягивали бёдра, майка сползла на одно плечо. — Я ректор, а не мальчик для битья. Пусть они попробуют доказать, что бюджетные места продавались. Пусть попробуют!
Максим сидел в продавленном кресле у окна. Помятый, с тёмной щетиной, глаза красные, и вид у него был такой, будто он вчера выпил за троих. Перед ним на журнальном столике лежала стопка бумаг, которую он лениво перебирал, не поднимая головы. Он не спорил с ней. Он просто листал.
— Максим! — она обернулась к нему. Закончив кричать в трубку — Ты вообще понимаешь что происходит?
— Вроде да, — сказал он, не отрываясь от бумаг. — Ты кричишь уже двадцать минут. А результата ноль.
— И что ты предлагаешь?
— Предлагаю не кипишить. — Он отложил лист. — Дело придуманное, ты сама сказала. Значит, будем разбирать бумаги. Вон их сколько.
Катя фыркнула, но телефон у неё снова зазвонил, и она ответила уже на другом языке.
— Yes. Yes, I understand. — Голос мгновенно стал ровным, деловым, будто переключили тумблер. — No, I'm not cancelling the tickets. I'm still going. I'll deal with this from there if I have to.
Она говорила про билеты. Про море. И я стоял на ступеньке в чужом белье и халатике и слушал, как взрослая женщина одной половиной рта воюет с прокуратурой, а другой — договаривается о рейсе.
Разговор закончился. Катя убрала телефон в карман шорт, выдохнула и наконец посмотрела на меня по-настоящему.
— Саша, — сказала она, и улыбнулась. Тёплой, доброй улыбкой, будто весь крик только что был не с ней. — Доброе утро.
— Доброе, — выдавил я.
— Хорошо выглядишь. — Она склонила голову набок, разглядывая меня без всякого стеснения. — Правда, хорошо. Розовый тебе идёт, знаешь? И халатик этот... — она усмехнулась, — очень мило. Тебе идёт быть девочкой.
У меня загорелись уши. Я не знал, куда деть руки, и спрятал их за спину, как школьник.
— Спасибо, — сказал я тихо.
А потом она повернулась к Максиму, и улыбка слетела с неё, как будто её и не было.
Как я стал сучкой