гаражах, я это чувствовала по тому, как он вдавливался глубже, будто спорил с кем-то. Я положила его пальцы себе на клитор и сказала: не торопись. Он не торопился. Я кончила тихо и долго сжимала его. Он кончил в меня, уткнувшись мне в затылок.
Потом он лежал и смотрел мне в затылок. Я чувствовала взгляд кожей.
В субботу он написал мне, что на стакане было 21:30. Я поправила его в час ночи, лёжа к нему спиной, и не выключила звук клавиатуры. Пусть слышит.
В субботу Николаич позвонил и сказал, что»
Больше ничего. Черновик обрывался на «что», без точки.
Я прочитал его два раза. Второй раз медленно, по строчке.
Она не спала в ту пятницу. Ни минуты. Она знала с первой ночи. С того самого звяка ноутбука. Она лежала лицом к стене и писала у себя в голове, как я стою у двери, и как ложусь, и о чём думаю. И она угадала, о чём я думаю, до слова: я правда думал «квартира, где кто-то есть». Я не говорил этого вслух никому.
И «в субботу Николаич позвонил». В какую субботу? В ту, когда я ездил на автодром? В эту? Сразу после экзамена? Черновик молчал.
Я встал и пошёл к спальне. Она лежала на спине.
— Дочитал? — спросила она в темноту, не открывая глаз.
Я постоял в дверях.
— Дочитал.
— Хорошо. Иди пиши, — сказала она и повернулась к стене.
Я вернулся на кухню.
Я закрыл черновик и открыл новую главу. Пустое белое поле под зелёной полосой.
«Глава 5. Пробки».
Я писал до четырёх. Писал от её лица, «я», как писала она, короткими фразами, стараясь не ставить лишних «и». Выходило плохо, я это видел, но писал.
«Чайник на полке закипел и щёлкнул. Николаич налил мне чай в кружку с отбитой ручкой и сказал: «Грейся. Печку завтра сделаю». Себе налил тоже. Мы сидели на диване из автомобильных сидений, он курил, я грела руки о кружку. В дверь постучал Дэн, забрал зарядку, сказал «здрасьте» и ушёл. Николаич довёз меня до метро с закрытым окном, потому что печка не работала и в щель дуло. На выезде из промзоны стояла пробка. Я написала мужу «пробки. едем». Дома я долго стояла под душем, потому что вся пропахла табаком. Потом легла к мужу и укусила его за плечо, потому что соскучилась».
Ничего не было. Было четыре тысячи знаков чая и пробки.
Я выложил это в 04:10, под её ником, и лёг спать. Она лежала на спине, дышала ровно.
Проснулся я в двенадцать. Под пятой главой было девяносто комментариев.
«Слив».
«Автор испугался».
«Не верю. А сперма на клеёнке куда делась в предыдущей?»
«Это не Нюта писала. Это Полынь. По стилю видно, он везде „и“ ставит».
«Нюта, моргни два раза, если тебя взломали».
Человек, который полгода писал «ещё», написал: «нет».
Днём мы отогнали «гольф» на мойку. Ася сидела за рулём и напевала, пока машину мыли, а я смотрел, как по лобовому стекает пена.
— Как назовём? — спросила она.
— Машину? Никак. Машина.
— У всех машин есть имена.
— Только не Нюта.
— Не Нюта, — согласилась Ася и включила дворники, когда мойщик ещё стоял у стекла. Он выругался, и она извинилась в окно так весело, что он махнул рукой.
Про пятую главу она за весь день не сказала ни слова.
Ася читала комментарии вечером, в кровати, на телефоне, и коротко смеялась в кулак. Не зло. Так она смеётся над фильмами, где героя жалко.
— Прочитай мне, — сказал я.
— «Нюта, моргни два раза». — Она моргнула мне два раза. — «Сливной бачок». Это не комментарий, это оценка.
...Не говори, что не баба