машине. Потом она слезла на своё сиденье, нашла на водительском джинсы и стала натягивать их, упираясь затылком в потолок.
— Хорошо, — сказала она.
Домой она довезла нас сама. Припарковалась под знаком, где парковаться нельзя, и сказала: «До утра не заберут».
В пятницу, в двадцать три ноль две, пятая глава «Мужа» не вышла.
Не вышла она и в половине двенадцатого. Я сидел на кухне и обновлял страницу. Ася ушла спать в одиннадцать, сказала, что устала, и дверь в спальню оставила приоткрытой.
В двадцать три сорок семь пришло уведомление. Не под «Мужем». Под моей двенадцатой главой, где Батя отдаёт Нюту Вовану и Рыжему.
«Мимо_шёл».
«ну-ка сам теперь допиши умник»
Строчными. Без запятых. «Ну-ка».
Я встал и пошёл в спальню. Она спала на спине, приоткрыв рот, одна рука под подушкой. Я стоял над ней и слушал её дыхание. Ровное.
Потом вышел в прихожую. Её телефон стоял на зарядке, на тумбе у зеркала. Я взял его в руку.
Телефон был холодный.
Глава 14. Пароль
Ася вышла на кухню в девятом часу и включила чайник. Я не ложился.
— Ты что, всю ночь тут? — спросила она.
— Это ты «Нюта»?
Она не обернулась сразу. Достала из шкафчика две чашки, поставила на стол. Потом повернулась ко мне и прислонилась к столешнице.
— Я.
Сказала так же, как говорит «хорошо». Без паузы, ровно.
— Давно?
— С апреля.
— Это я? — спросил я. — Там. Муж.
— Это муж, — сказала Ася.
Чайник зашумел. Мы оба посмотрели на него и оба отвели глаза.
— «Мимо_шёл» — тоже ты?
— Я же написала.
Я развернул к ней ноутбук. На экране был открыт профиль: зарегистрирован в 21:09, комментарий в 21:14. Рядом я положил её телефон, открытый на чате с мамой.
— «Приедете на майские?» Двадцать один одиннадцать. «Приедем, целуем», двадцать один двенадцать. Это я писал. Твоим телефоном. Ты кричала из ванной, у тебя руки были в бальзаме. Твой телефон лежал у меня на диване, у ноги. В двадцать один четырнадцать пришёл комментарий.
Она взяла свой телефон и долго смотрела на экран. Потом на ноутбук. Потом снова на телефон.
Я ждал, что она засмеётся. Или скажет «ну и что», или «ты что, следователь». Она не засмеялась. Она перевернула телефон экраном вниз, медленно, будто он горячий.
— Я его завела, — сказала она и села напротив меня на табуретку. — В девять, у тумбы. Написала и нажала. Наверное, нажала. И пошла в ванную.
— В двадцать один четырнадцать ты была в ванной, а телефон у меня.
— У меня так в метро бывает. — Она смотрела не на меня, а на перевёрнутый телефон. — Нажмёшь, а он висит, крутится. И уходит, только когда разблокируешь.
— Я разблокировал его в двадцать один двенадцать.
Мы помолчали.
— Значит, ты его и отправил, — сказала Ася.
Сказала без насмешки, тихо. Я смотрел на «21:14» и не мог понять, легче мне или нет. Если так, её «Муж» в этом месте не соврал ни словом. А последним, кто держал в руках её шрам, был я.
— Или не так, — сказал я.
— Или не так, — согласилась она, и впервые за утро у неё дрогнул голос. — Я не видела, как он уходил. Я пела.
Чайник щёлкнул. Никто не встал.
— А вчера? — спросил я. — В двадцать три сорок семь. «ну-ка сам теперь допиши».
— Я спала.
— Ты спала. Я знаю. Я держал твой телефон. Он был холодный.
— Ты трогал мой телефон.
— Трогал.
Она кивнула, будто сверила сроки.
— Хорошо, — сказала она.
Мы сидели друг напротив друга за кухонным столом, за тем самым, где в ту среду она сидела на краю, и молчали.
Жизнь жестока