Хозяин сбросил цену, и мы не стали дожидаться отпуска: серый «гольф», десять лет, один хозяин. Смотрели его днём на другом конце города, сидели у продавца на кухне, подписывали договор, пили его чай. Вышли, когда уже стемнело.
— Я поведу, — сказала Ася.
— Ты три недели с правами.
— Вот и поведу.
Она вела спокойно. Спокойнее меня. Перестраивалась, смотрела в зеркала, на светофорах не дёргала. Я сидел на пассажирском и держался за ручку над дверью, и она смеялась надо мной.
Когда мы проехали метро, она не свернула к дому. Свернула направо, в промзону.
— Куда? — спросил я.
— Задом парковаться. Там площадка.
Больше я не спрашивал.
Площадка за гаражами была такая, как в её третьей главе. Один фонарь у въезда. Два ряда гаражей. Ржавые ворота. Луж не было, но в пыли у крайнего гаража валялась смятая пустая бутылка из-под воды. Может, та. Может, любая.
Ася сдала задом между двумя гаражами, ровно, с первого раза, и заглушила.
Фары погасли. Приборка ещё светилась синим. Не зелёным. Это другая машина, сказал я себе. Другая машина, другой свет.
Она отстегнула ремень. Потом взяла мою руку и положила себе на левое колено, на джинсы.
— Плавно, — сказала она. — До упора. И держать.
Я сжал ей колено. Она накрыла мою руку своей и повела выше, по бедру, до шва, туда, где джинсы натягиваются между ног, и прижала. Там было горячо даже через ткань.
— Ась, — сказал я.
— Не надо «Ась». — Она уже расстёгивала мне джинсы. — Спинку откинь.
Я дёрнул рычаг. Спинка откинулась наполовину и упёрлась в заднее сиденье — ровно как она объясняла мне зимой. Сзади лежали наши куртки и папка с договором. Она перелезла ко мне через ручник, стукнулась головой о потолок и не засмеялась. Стянула с себя джинсы вместе с трусиками, в тесноте, упираясь мне в плечо, и бросила их на водительское. Села на меня верхом, лицом ко мне. Колени её упёрлись в дверь и в ручник.
Член у меня стоял с того момента, как она сказала «задом парковаться». Она нашла его рукой, приподнялась, сколько пускал потолок, и опустилась на него. Туго. Сразу до конца. И замерла, дыша мне в лоб.
— Тесно, — сказала она.
Потом начала двигаться. Коротко, не поднимаясь, потому что подниматься было некуда. Машина покачивалась. Ручник упирался ей в голень, и она шипела и не отодвигалась. Я держал её за ягодицы и тянул на себя, и чувствовал, какая она мокрая, и слышал, как мокро, и в тишине между гаражами этот звук был громче всего.
Лобовое мутнело от нашего дыхания, снизу вверх, и я смотрел через её плечо, как фонарь у въезда расплывается в матовом стекле.
Я просунул руку между нами и нашёл клитор. Она прижалась лбом к моему плечу и задвигалась быстрее, насколько пускала теснота.
— Не останавливайся, — сказала она мне в шею.
По дороге за гаражами проехала машина. Свет фар прошёл сквозь мутное стекло, размыто, по потолку, по её плечам, по её лицу, и тут Ася кончила. Сжалась на мне так, что я охнул, и вцепилась мне в волосы, и её рот открылся, и я увидел её лицо целиком, в проходящем свете, всего секунду.
Как у неё в третьей главе. Или как у любой женщины, которую в такой момент осветили фары.
Я кончил в неё, пока свет ещё не ушёл с потолка. Вдавил её в себя за ягодицы и держал, и сперма уходила в неё толчками, и она не отпускала мои волосы.
Последняя ночь Самайна