— Боишься. Ты всегда боишься, когда высоко. Спускайся, там уже чисто.
Весь понедельник и вторник я писал двенадцатую главу «Нюты». Писал на работе, в обед, в метро, дома на кухне. Писал так, как не писал с осени, быстро и зло.
В трёх её главах Николаич до неё только дотягивался. Рука вдоль бедра в пробке у рынка. Её ладонь у него на члене в зелёном свете приборки. Пальцы, облизанные по одному. Жадно, тесно, один на один — и всё время не до конца. Значит, у моего Бати будет наоборот.
«Батя загнал учебную машину в бокс, опустил ворота и включил лампу над верстаком. В боксе ждали двое, Вован и Рыжий, в рабочих куртках, с термосом.
— Зачёт, — сказал Батя и подтолкнул Нюту к верстаку. — Раздевайся.
Она разделась. Её уложили спиной на верстак, на промасленную фанеру, и Батя раздвинул ей ноги и встал между ними. Вован и Рыжий встали по бокам и достали члены, и Нюта сама протянула руки и взяла их, по одному в каждую ладонь.
Батя вошёл в неё с одного толчка, до упора, и верстак загремел инструментом. Он драл её тяжело, неторопливо, держа под колени, а она дрочила двоим по бокам, правой быстрее, левой медленнее, и смотрела в лампу над собой, пока в глазах не поплыли пятна.
— Меняемся, — сказал Батя.
Вован занял его место и вогнал в неё член, толстый и короткий, так, что Нюта вскрикнула. Рыжий повернул её голову к себе и сунул ей в рот. Батя встал рядом и смотрел, и дрочил сам себе, и командовал:
— Глубже давай. Не жалей. Она на права сдаёт, а не на пианино.
Кончали они по очереди. Вован внутрь, прижав её за бёдра. Рыжий на лицо, и она успела зажмуриться, и сперма легла ей на губы и на веко. Батя последним, на живот и на грудь, долго, густо. Нюта лежала на верстаке под лампой, и сперма трёх мужиков остывала на ней, и она собрала пальцем то, что было у губ, и облизала палец».
Выложил я её в среду, в одиннадцать вечера.
Потом сидел на кухне и смотрел, как под главой появляются первые комментарии. Поставил чайник, чтобы что-то делать руками.
Ася пришла на кухню в половине первого. В моей футболке, босиком. Подошла к столу и одним пальцем закрыла мне крышку ноутбука, медленно, пока не щёлкнуло.
— Хватит на сегодня, — сказала она.
Потом отодвинула ноутбук на край, к хлебнице, и села на стол передо мной, прямо на то место, где он стоял. Я сидел на табуретке, и её колени оказались на уровне моей груди.
Она не сказала ничего про двенадцатую главу. Ничего про Батю, Вована и Рыжего. Ничего про «21:30». Она просто развела колени.
Под футболкой у неё ничего не было.
Я наклонился и прижался ртом к её бедру, изнутри, к левому, к белой полоске шрама, и провёл по нему языком, и выше, и она откинулась на руки и выдохнула. Я вылизывал её долго, раскрыв ей пальцами половые губы, и чувствовал языком, как набухает клитор, и как она становится мокрой, солёной, и как у неё начинают подрагивать бёдра у моих щёк. Она взяла меня за волосы и прижимала к себе, не давая отстраниться.
Чайник закипел и щёлкнул. Никто из нас не повернулся.
— Встань, — сказала она.
Я встал. Она сама расстегнула мне шорты и стянула их, сама взяла член и подвела к себе, и я вошёл в неё стоя, у стола, держа её за ягодицы на краю столешницы. Стол дёрнулся, и по нему поехала
Нежная Лида