руками и ртом вместе, и вода мешала — мыло с мочалки, которое он смахнул рукой, — и она глотала мыльную воду и не морщилась. Пар стоял такой, что зеркало стало сплошным белым, и в нём было видно только размытое: его живот, её светлые мокрые волосы у его бёдер, струи воды в воздухе.
— Я кончаю, — сказал он заранее, ровно, как предупреждает о маневре. — Держи всё. Ты же хозяйка, ты знаешь.
Она кивнула и взяла глубоко, до упора, и держала, и чувствовала через рот, как его всего трясёт под водой, долго, в несколько приёмов, и он придерживал её голову обеими руками, не давая отстраниться, и не давил, — держал ровно столько, сколько нужно.
Она проглотила всё, сидя на коленях под струёй, и потом ещё минуту сидела, обхватив его бёдра руками и уткнувшись лицом в живот, а вода лила ей на спину и смывала мыло в слив.
.
Он поднял её за обе руки, как ребёнка, и она чуть не поскользнулась, и он придержал её за локоть. Потом повернул её к себе, намылил мочалку заново и вымыл ей лицо, и уши, и шею, и грудь, как моют того, о ком заботятся.
Они вышли из душа одновременно,.
Саша как раз поднимался: он курил внизу и не стал торопиться. Он открыл дверь ключом, вошёл, увидел их — мокрых, красных от пара, в одном полотенце, — и ничего не спросил. Он знал, где была его жена последние полчаса, и это было частью того же порядка, который он сам же и держал.
Он повесил куртку, прошёл на кухню, поставил чайник и позвал их голосом, обычным, домашним:
Санаторий Ласточка