Запах жареной курицы и дорогого парфюма смешивался в прихожей в приторный, почти тошнотворный коктейль. Артемий стоял у зеркала, поправляя воротник рубашки, которую мать купила ему вчера. «На выход», — сказала она тогда, и её пальцы задержались на его груди на секунду дольше, чем нужно.
Он был красив. Не той броской, крикливой красотой, а мягкой, почти женственной. Тёмные, чуть вьющиеся волосы, большие карие глаза, длинные ресницы, которые девчонки в школе называли «порнозвёздными». Губы у него, конечно, были от природы полные и влажные, словно только что целовал кого-то. Подростковая угловатость уже ушла, но мышцы ещё не наросли — он был гибким, стройным, да даже можно сказать почти хрупким. Девятнадцать лет. Но девочки на него смотрели, но ему нравились, ну чуть старше...
Да, это была его тайна, которую он нёс, как позорное клеймо. В школе его дразнили «маменькиным сынком», но никто не знал главного: он очень долгое время ну «ни разу не был с женщиной». Не потому, что не хотел. А потому, что единственная женщина, от вида которой у него вставало по-настоящему, была его. собственная мать.
Ирина Анатольевна вошла в гостиную, и воздух вокруг неё, казалось, сгущался. Хотя вроде ей сорок пять лет, но выглядела на тридцать пять и то очень спорно. Высокая, с широкими, округлыми бёдрами, которые обтягивала тонкая шерстяная юбка, и грудью, которую даже самый строгий лифчик не мог спрятать — она выпирала вперёд двумя твёрдыми, упругими холмами, заставляя ткань блузки натягиваться на сосках. Она не носила бюстгальтер дома. Ну практически никогда....
— Ты готов, мой зайчик? — её голос был низким, чуть хрипловатым, с вечной ноткой усталости и… чего-то ещё. Того, что Артемий боялся назвать.
Она подошла ближе, поправила его воротник — уже в третий раз. Её пальцы, с идеальным маникюром, скользнули по его шее, задержались на кадыке. Он сглотнул, и его кадык дёрнулся под её ладонью. Она улыбнулась — краешком губ, той улыбкой, которая обещала что-то, чего не должно было быть между матерью и сыном.
— Мам, хватит, — он отстранился, чувствуя, как кровь приливает к щекам и… ниже живота. Член начал наливаться тяжестью, упираясь в ширинку джинсов. Он сделал шаг назад, прикрываясь руками.
— Ой, какие мы стеснительные, — она хмыкнула, но взгляд её скользнул вниз, туда, где ткань предательски натянулась. И она не сделала вид, что не заметила. Она смотрела. И как будто смаковала. Потом медленно подняла глаза, встретилась с его взглядом, и в её зрачках горел тот же голод, что и у него.
— Отец в ванной, — сказала она тихо, почти шёпотом, как будто это было не предупреждение. А ему показалось, что это было приглашение.
СЕМЕЙНАЯ ТАЙНА
Отец, Валерий Петрович, вышел через пять минут. Пятьдесят пять лет, грузный, с одышкой и красным лицом человека, который слишком много пьёт и слишком мало двигается. Он работал в каком-то НИИ, получал копейки, и единственным его утешением были вечера перед телевизором с бутылкой пива. Он не замечал, как жена смотрит на сына. Или делал вид.
— Ну что, поели? — крякнул он, плюхаясь на стул. — Ира, налей.
Ирина Анатольевна наклонилась над столом, чтобы достать бутылку с нижней полки. Её юбка натянулась, обрисовав две твёрдые, округлые половинки зада, разделённые тонкой полоской трусов, которые просвечивали сквозь ткань. Артемий замер с вилкой у рта. Он видел эту картину сотни раз, но каждый раз его дыхание перехватывало. Между её ягодиц, там, где ткань впивалась в самую плоть, виднелась влажная полоска. Она была возбуждена. Прямо сейчас. За ужином.
Березки