Москва, осень 1995-го. Окраина. Пятиэтажная хрущёвка в районе, где даже собаки выглядели уставшими от жизни.
Настя Смирнова, тридцать два года, стояла у окна своей двухкомнатной квартиры на четвёртом этаже и курила в форточку. Дешёвая сигарета «Прима» горела неровно, оставляя горький привкус на языке. За окном моросил мелкий, противный дождь, который в этом году, казалось, не прекращался никогда. Внизу, у третьего подъезда, до сих пор темнело неровное пятно на асфальте. Уже два месяца. Два месяца, как оно не смывалось дождём, не стиралось ногами прохожих, не исчезало из её сознания.
Там, в тот вечер, Серёжу встретили две пули.
Настя знала каждую трещину на этом асфальте. Знала, как именно упал муж — лицом вниз, одной рукой всё ещё сжимая авоську с сосисками и бутылкой водки «Столичная», которую он купил «для настроения», потому что сегодня у них наконец-то были деньги на что-то вкусное. Она слышала выстрелы. Два сухих хлопка, которые в хрущёвке прозвучали так близко, что сначала она подумала — это где-то в телевизоре. Потом закричала соседка снизу. Настя выбежала в одних тапочках и халате, споткнулась на лестнице, ободрала колено. Когда она добежала, Серёжа ещё дышал. Кровь булькала у него изо рта, смешиваясь с дождём. Он пытался что-то сказать. «Два... в кожанках...» — и всё. Его рука, всегда такая сильная, в масляных разводах от работы, слабо сжала её пальцы и разжалась.
Двое молодых лейтенантов вышли из «Жигулей» с потухшими фарами. Один был высокий и худой, с усталым лицом и обручальным кольцом на левой руке. Второй — коренастый, с красными глазами и серым лицом человека, который давно не спал. Оба в промокших плащах, ткань которых уже лоснилась от старости и износа. Дождь лил без остановки, и лужи на асфальте становились всё глубже.
Старший лейтенант присел на корточки рядом с телом. Посветил фонариком в лицо Серёже, внимательно посмотрел на раны, потом медленно поднял глаза на Настю. В его взгляде не было жестокости. Только тяжёлая, въевшаяся усталость и что-то похожее на стыд.
— Вы жена? — спросил он тихо.
Настя стояла на коленях в луже. Халат Серёжи был полностью промокший и тяжёлый. Она кивнула. Рот открылся, но голос не вышел. Только всхлип вырвался из горла.
Лейтенант достал блокнот. Страницы сразу начали коробиться от дождя.
— Как звали мужа?
— Сергей... — выдохнула она. Голос сорвался. — Сергей Смирнов.
— Возраст?
— Тридцать четыре.
Он записывал, стараясь держать блокнот так, чтобы не размыло совсем. Ручка скользилась по бумаге.
Второй лейтенант стоял чуть в стороне, курил, глядя на соседов, которые уже высыпали во двор. Кто-то из окна кричал: «Закрывайте двери, идиоты! Могут ещё приехать!». Он не реагировал. Просто курил и смотрел в землю.
Старший лейтенант поднял взгляд.
— Скажите, как было.
Настя говорила. Слова вырывались рывками, между всхлипами. Она рассказывала, как Серёжа ушёл в семь вечера, сказал, что сегодня «с деньгами», обещал купить сосисок и водки. Как она жарила картошку и ждала. Как услышала два хлопка. Как выбежала.
Когда она закончила, лейтенант долго молчал. Смотрел на пятно крови, которое дождь уже начал размывать. Потом закрыл блокнот и спрятал его под плащ.
— Понимаете... — начал он, и голос у него был низкий, почти извиняющийся. — Сейчас таких дел очень много. Каждый день. Иногда по нескольку в смену. Разборки между бригадами, долги, кто-то кому-то «крышу» не заплатил, кто-то на чужую точку залез. Мы записываем, фотографируем, отправляем в управление. Но... вы же видите, что происходит в городе. Начальство требует цифры раскрываемости. А по таким делам, как ваше... их почти нет. Если это не пьяная поножовщина во дворе, а именно «в
в номере анны семенович