Я проснулся поздно. Солнце уже заливало комнату, за окном орали птицы, в квартире пахло блинчиками. Сладковатый, тёплый запах теста, масла, чего-то домашнего, уютного. Я потянулся, сбросил одеяло и сел на кровати. Член, как обычно по утрам, стоял колом — натягивал трусы, упирался в резинку, требовал внимания. Вчерашняя ночь всё ещё жила в теле — я помнил, как мама стояла на коленях у моей кровати, как её горячий рот обхватывал мой член, как она сосала жадно и глотала мою сперму и кончала сама. Я не знал, как смотреть ей в глаза. Не знал, что будет утром. Но тело помнило всё. И оно хотело продолжения.
Я встал пошёл на кухню в одних трусах. Сердце колотилось. В голове было пусто и одновременно — слишком много мыслей.
Она стояла у плиты. В своём розовом коротком халатике, который едва прикрывал задницу. Халатик был завязан кое-как, на один узел, и когда она двигалась, полы распахивались, открывая её полные бёдра и краешек белых трусиков. Она переворачивала блинчики на сковороде и что-то мурлыкала себе под нос. На столе уже стояла тарелка с готовыми блинами, банка сметаны, варенье. И бутылка вина. Открытая. Наполовину пустая.
Мама пила вино. С утра. Из большого бокала, который стоял тут же, на столешнице. Она была уже чуть пьяная — я заметил это по её движениям. Слишком плавным. Слишком расслабленным. По её улыбке. По блеску в глазах. Вино ударило ей в голову на старые дрожи. Ей было хорошо. Ей было жарко. И ей было тесно в этом халатике.
— Ой, сынок, доброе утро! — она обернулась ко мне, улыбнулась. — А я вот блинчики жарю. Садись. Позавтракаем.
— Доброе утро, мам, — ответил я хрипло.
Я сел за стол. Она снова повернулась к плите. И я увидел её попу. Халатик задрался сзади, и передо мной оказалась её задница — большая, круглая, мясистая, туго обтянутая тонкой тканью. Белые трусики врезались между ягодиц, исчезали в ложбинке. Я смотрел. Не мог оторваться. Член в трусах дёрнулся, начал наливаться кровью. Я знал, что уже заметно. Знал, что она может обернуться и увидеть. Но не отводил взгляд. Наоборот — я разглядывал её, как в первый раз. Каждую выпуклость. Каждую мягкую складку. Каждое движение её бёдер, когда она переступала с ноги на ногу.
Она обернулась. Неожиданно. Поймала мой взгляд. И опустила глаза вниз. Прямо на мой стояк. Я видел, как её губы приоткрылись, как кончик языка медленно скользнул по нижней губе. Она облизнулась. Медленно, влажно, как будто пробовала что-то вкусное.
Я смутился, отвёл глаза. Сделал вид, что разглядываю блинчики на тарелке. Но краем глаза продолжал следить за ней.
— Кофе будешь? — спросила она, и голос у неё был чуть ниже, чем обычно. С хрипотцой.
— Да, мам. Давай.
Она налила мне кофе. Подошла к столу, поставила передо мной кружку. Наклонилась ниже, чем нужно, — её халатик снова распахнулся, и я увидел её грудь. Огромную, белую, с тёмными сосками. Они были твёрдыми, торчали, как две крупные ягоды. Я сглотнул.
— Блинчики? — она улыбнулась. — еще горячие. Только что пожарила.
— Да, спасибо.
Она положила мне на тарелку несколько блинов. Села напротив. Взяла свой бокал, сделала глоток вина. Смотрела на меня. И улыбалась.
— Как спалось, сынок? — спросила она, и в её голосе было что-то такое... игривое. Как будто она знала что я не спал. Как будто она напоминала.
— Нормально, — буркнул я.
— А мне вот не спалось, — она вздохнула, потянулась, и её халатик снова распахнулся на груди. — Жарко было. Ворочалась. Мысли всякие
Голодная мама