Она едва взглянула в мою сторону, когда, суетясь, входила на кухню. Даже простой кивок головы или знакомая улыбка были бы кстати. Но она просто поправила платье, тревожно оглянулась через плечо и сказала: - Не забудь, я сегодня гуляю с девочками. У меня есть сотовый, если что-то срочное, но не звони без крайней необходимости.
Я внимательно посмотрел на нее, прежде чем ответить. Немного удивился, как она могла даже ожидать, что я поверю, что ее обтягивающее маленькое черное платье, которое было на ней, предназначалось для "девочек". Или ее макияж. Или духи. Неужели она ожидала, что я поверю в то, что ее "девочкам" понравится видеть другую "девочку", так сказать, выставленной напоказ, какой она и была сейчас?
Мне следовало бы обидеться, что она так плохо обо мне думает. Или даже я должен был бы прийти в ярость от того, что она просто допускала такую возможность.
Но я и злился особо, потому что знал, что сам заслужил это.
В конце концов, ей удавалось держать меня в неведении о своих других отношениях гораздо дольше, чем следовало. Я был худшим из дураков: из тех, кто доверяет кому-то. Из тех, кто впускает кого-то в свою жизнь. Из тех, кто ставит на кон свою жизнь.
Итак...Ошибка совершена, ошибка осознана, а теперь... ошибка должна быть исправлена.
— Прежде чем ты уйдешь, - наконец сказал я, - мне нужно, чтобы ты присела на минутку, чтобы мы могли кое-что обсудить.
Она даже не оборачиваясь... издала нетерпеливое "пыхтение", роясь в сумочке, и сказала: - Прости, дорогой, но мне действительно пора идти. Я и так опаздываю.
Я взял себя в руки, ожидая вспышки своей вспышки, и крепче сжал бутылку с пивом, но ничего не произошло. Не было ни гнева, ни ярости, ни обиды. В последнее время это безразличное пренебрежение было слишком типичным ее поведением. Она отвергала меня. Она отвергала детей. И она отвергла саму себя бывшую. И уже.. .мы все к этому привыкли.
Но все же - нет. Пришло время действовать. Я бросил ключи, которые она искала, на стол.
— Я понимаю твою спешку, - отрезал я, - видит Бог, я понимаю. Но если ты пойдешь куда-нибудь и проведешь еще один вечер, трахаясь с Карлом Дженсеном, не поговорив со мной, то я рекомендую тебе никогда больше сюда не возвращаться.
Она застыла в такой позе, все еще держа руку в сумочке, и ничего не говорила.
Наконец, справилась с собой и ее голос прозвучал тихо и недоверчиво: - Что ты сказал?
— Это займет у тебя не больше минуты, - сказал я. – Садись рядом, и давай поговорим.
Она помедлила еще минуту, не оборачиваясь и не реагируя на мое предложение. Но, в то же время сжимала сумочку так, словно это могло спасти ей жизнь. Этого не произошло.
Наконец, ее плечи поникли, руки опустились, и она повернулась. Она выглядела виноватой во всем, кроме своих глаз. Они метались, как зверь в капкане, раненый и потерявший надежду. Шаркая ногами, она наполовину села, наполовину рухнула в кресло напротив меня. В мою сторону было брошено несколько быстрых взглядов, много молчаливых поисков информации, но ничего такого, что привлекло бы мое внимание.
— Джон, - сказала она наконец, - мне... мне так жаль. Ее голос был почти шепотом. Христос. Надеялась ли она одержать победу за счет чего-то столь незначительного, как раскаяние? Насколько ленивой ты можешь быть?
— Жаль чего? - спросил я с притворным удивлением. - Не могу дождаться, чтобы услышать, что же такого ты натворила, что считаешь, может исправить твое извинение?
изнасилование цыганки