Воспитывать одному дочь – то ещё приключение. Уж мне можете поверить. И не слушайте тех, кто говорит, что девочки не такие взрывные, более покладистые, пап больше любят и т.д. Может, конечно, и есть какой-то процент изумительных пай-девочек, но он меньше, чем хотелось.
Вот и моя Дашка не попала в этот процент. Нет, детские перепады настроения – это понятно, на то они и дети. Но потом... То, что я остался без жены, земля ей пухом, никак не помогло выровнять ситуацию. Должно было сблизить нас с Дашкой, и поначалу так и было. Слёз мне на грудь было выплакано столько, что хватит ванну наполнить.
А вот лет с 12 начались закидоны взросления. Я старался как мог. И строжился, и уговаривал. Помогало когда как. К шестнадцати дочкиным годам я понял, что если не оставлю у себя только и исключительно контрольные функции – слягу с нервным срывом. Ну и решил – если ситуация не грозит потерей здоровья, существенным ударом по финансам – то я её не контролирую.
И знаете – стало проще. Дашка по первости всё пыталась меня поддеть, что-нибудь да выкидывая. Потом озадачилась, когда поняла, что я на многое стал закрывать глаза.
– Тебе что, совсем всё равно, что со мной происходит? – как-то спросила она прямо.
– Нет, – спокойно ответил я. – Из серьёзных неприятностей постараюсь вытащить. Но постоянно тащить тебя за ручку, тем более – когда ты этого не хочешь... Уволь. Ты сама себе дорожку стелешь, как я посмотрю.
Дочь фыркнула и больше не спрашивала меня об этом. И через какое-то время я заметил, что стала она спокойнее. Видимо эффект «запретного плода» пропал. Когда нет хайпа – смысл влезать в неприятности? Я сам себе тихонько поаплодировал в ванной, когда брился, и тут же постучал по дверному косяку.
Школа после взбрыка и падения успеваемости в 7-8 классах закончилась для Дашки очень неплохо. Голова ли включилась у неё, и она поняла, что её будущее – это её рук дело? В общем, в институт на логиста она поступила сама. И даже на бюджет, чем немало меня обрадовала.
Впереди было почти целое лето перед институтом, и Дашка упросила меня отпустить её с подругами на море. Я долго думал, хмурился и пытался отвертеться. Но припёртый к стенке доводами её подруг, родителей её подруг и её собственными – сдался. Про себя только подумал: «лишь бы всё обошлось!»
И всё обошлось. Даша вернулась загорелая, довольная и какая-то повзрослевшая. Я поначалу насторожился, но мои неуклюжие попытки осторожно выведать – не было ли у неё там романа с последствиями – дочь развеяла с улыбкой:
– Пап, успокойся, я не беременна, если ты об этом. Но врать не буду – роман был. Да, собственно, и остался. Я встречаюсь. Может скоро и познакомишься, – и, загадочно улыбаясь, Дарья оставила меня в догадках.
И вот, солнечным вечером 24-го сентября, этот момент настал. Дашка познакомила меня со своим кавалером. Ну как, кавалером...
Я вернулся с работы, убрал молоко и сосиски в холодильник, геркулес пересыпал из мешочка в контейнер, убрал в шкафчик. Ну что, можно и душ принять после трудового дня, подумалось довольно.
Тут щёлкнула входная дверь.
– Пап, привет! – послышалось Дашкино. – Ты где?
– Тут, – ответил я, выходя в прихожую.
Даша пришла с какой-то подругой, симпатичной девочкой. Имена их как-то не оседали у меня в памяти, тем более, что Даша часто ссорилась с ними, мирилась, расставалась и начинала новую дружбу...
Эту подружку я не помнил. Точнее, такую я бы запомнил. В отличие от крепкой, среднего роста дочери эта
Десять писем. Часть III. Письмо восьмое