— А как же найдем? — успокаиваясь, снова шмыгнула носом Тина.
— Обруч с височными кольцами, что я, по смерть свою, тебе передала, не растеряла?
— Нет...
— Принеси...
Тина убежала. Я даже не знаю куда! В квартире обруча точно не было. Когда ко мне пришла, сумки у нее не было, руки занимала тяжелая картина. Не рассовала же она девичье украшение по карманам своего плаща.
— По смерть? — задумчиво спросил я.
— Так нет меня, соколик! Почитай уж, как двадцать годков нет. Мать Тины, тогда непраздной ходила, вот я через ее живот, правнучке свою силу и передала. А как родится, сказала, чтоб внучке обруч отдали, да назвали Алевтиной.
— Не вериться. Вы такая молодая красивая, предо мной сидите и двадцать лет... Не верю...
— Там, все, кто своими грехами не раздавлен — молод и красив, соколик. На вот... образ мой, зажми в ладонь-то. Тине его, до срока, не кажи...
Алевтина дала мне оберег — маленькая серебреная пластина, на ней была изображена старенькая бабушка, каких в России много, в сарафане, цветастом платке с рысью на руках. Она ожила, подмигнула мне и... осталась только рысь, готовая к прыжку.
— А срок когда?
— А вот, как снова появлюсь на обереге, тогда и срок! Тине женщиной стать... Ты, соколик, цепочку-то, через буйну-голову перекинь, да на шею его повесь...
Я разжал ладонь, на стол, распускаясь, упала серебряная цепочка. Надел. Оберег исчез.
— Там он, не тушуйся. Невиден, только. Теперь, я за тебя и за Тину спокойна, до вешнего Юрьева дня... Коль Правь с Явью не распутаете.
— А когда?..
— Ой, не терпелив ты, соколик! Не от меня, то зависит! От Тины. Как пожелает, так оберег тебя и оповестит. А если раньше вздумаешь... против воли ее! Горе тебе, соколик! Задушит тебя оберег...
— Стало быть, монахом жить до гибели? Спасибо, удружили!
— Монахом? Кто ж вам ласкаться-то мешает? Да, и не знаю я! Может, она тебя к завтрему захочет впустить... Вы помиритесь сначала.
Я хотел спросить, что Алевтина понимает под словом «ласкаться», со времени ее молодости, это понятие изменилось, расширилось. А, может, и нет — это мы, сегодня, так думаем. Но...
Она приложила палец к своим губам...
На кухню зашла Тина. Обнажена, волосы распущены и расчесаны на две стороны, прикрывают грудь. Золотой обруч с височными кольцами, словно корона сверкала на голове.
— Ах, и краса! — вплеснул руками Алевтина.
— Дар только потеряла, — потупилась Тина.
— Ничего, все вернешь. Там, в деревне и вернешь... Как до брянских лесов доедете, ты разоблачись, как сейчас. Волосы расчеши, — обряд знаешь?
Она кивнула.
— Обруч накинь. Крестец покажется...
— Крестец? — встрял я.
— Перекресток! Не мешай... — отмахнулась от меня Тина.
— Так вот, — продолжила Алевтина, — Как крестец покажется, вставай на него, лицом вперед. Какое ушко височным кольцом запечет, туда и поверчивайте.
— А если прямо? — спросила Тина.
— До той деревни, прямой дороги давно уж нет. Покружите долго, пока к месту прибудете. Встретит вас старая женщина. Она одна там живет, дом ее на окраине лесной опушки. Тебя Тина, она сразу узнает — по образу моему и подобию. Ну и тебя, соколик, признает, стало быть, через правнучку мою. Дальше, все вопросы к ней...
— Ты уходишь? — спросила Тина.
— Пора. Вместе езжайте, не по отдельности! А ты, соколик, помни что сказала. Ну, прощайте, дети мои, не деритесь... Дочь вам и сына...
Алевтина помахала нам рукой и исчезла...
— Ушла... — грустно проговорила Тина.
Я обнял ее. Она прильнула мне на грудь, но вспомнив, что была злая на меня, оттолкнула.
Тетрадь по завещанию.