тошнотной экзистенциальной крипотой, абстрактными головоломками на стенах и головной болью на следующее утро.
Ксю сама не понимала, как мужу удалось убедить её участвовать в противозаконных делах — всё происходило слишком постепенно, и частично — под пологом дурмана. Кончилось тем, что ей просто поручали: хранить и перевозить. И она с тупой покорностью исполняла веления мужа, всё ещё допуская, что под маской монстра может таиться человек. Работу она, однако, выполняла крайне неумело. Уже на на втором «рейсе» — её поймали. А через неё — вышли и на преступную группу. Был суд, мужа посадили на пятнадцать лет, её — на два, потому что уже по виду было понятно: такая рохля ничем управлять и ничего замышлять сама не может. Именно в колонии Оксану приобщили к лесбийскому сексу, и именно там в ней «расцвёл» роскошным ядовитым цветком мазохизм, против которого она, впрочем, ничего не имела, поскольку данное качество было не телесным зовом, а всего лишь проявлением какой-то грани её натуры. Именно это ровное отношение позволило ей с той же лёгкостью «завязать» с сексом в роли «нижней» после освобождения.
Разумеется, она не собиралась возвращаться к дурным делам, да ей никто и не предлагал. Первое время, до погашения судимости, выживать было трудно, но поселения изменили Оксану, дав ей понимание жестокости жизни, научив «крутиться», сделав циничнее и отстранённее. При этом в ней по-прежнему оставалось много энергии действия и веры в своё право на счастье, поэтому последующие годы она потратила на саморазвитие и перепробовала много сфер деятельности, включая проституцию. Потом — появился Захар, похожий на неиспорченную, куда лучшую, версию первого злополучного супруга. Он проявлял ласку и душевность, окутывал Оксану облаком поэтичных, восхитительных слов и обещаний. Оксана кинулась в него, как в омут. «Залипла» — сама не замечая, как… Детей от него она, конечно, хотела, но иметь уже не могла — «спасибо» поселениям.
***
Если вся история ещё вызывала у меня какую-то настороженность и мысли, «а не влипла ли я, завязав отношения с тюремной лесбиянкой», то последняя деталь — подломила. Я обняла Оксану и долго плакала вместе с ней, моча слезами её затылок. Надо же, я-то её мучила, боясь, что она «залетит» от Захара, а она вообще — никогда не рожала и не родит. После этого мы просто легли и молчали в темноте, не занимаясь сексом, а наутро — вели себя так, словно ничего не произошло. В самом деле, что произошло? Какой-то дурной сон… Всё, что с нами было раньше — это просто дурной сон. Только сейчас — жизнь начинается.
Так казалось нам тогда.
Но постепенно всё кончилось. И очень быстро. «Медовое» счастье продлилось не больше двух недель. Оксана стала угасать, замыкаться, лёжа на своей коечке. В фикбук — полились пронзительные и непонятные мне стихи. Видя это, я словно обратилась в камень, тупой и угрюмый, чувствуя, что мой мир разрушается, не понимая причин, но не жалея ни о чём. Видимо, что должно было случиться — то случилось… Пыталась ли я вытащить Ксю? Ещё как. Я осыпала её предложениями, вплоть до поездки на юга — рановато, конечно, но там как раз всё цветёт. Мы ездили вместе обследовать её «женские дела» — уже на мои деньги и в хорошую клинику. Я безусловно освободила её от домашней работы, иногда справляясь в одиночку. Я пустила её за свой компьютер, а в дальнейшем обеспечила ещё один, собственный, для работы и творчества. В нашей комнате весь день играла её любимая музыка. На столе — стояли её любимые цветы. В постели… Я пыталась
Десять писем. Часть II. Письмо седьмое