— Нет. То, что ты её ласкала говорит только о том, что ты просто молода, глупа, у тебя ветер в голове разносит пыль, и ты сама не понимаешь, что делаешь. Ладно, наркоту не пробовала, уже хорошо! А ещё эта история говорит о том, что ты не разбираешься в людях. Это же надо! Заниматься непотребством, причём с той, кто тебя же и заложила! Да где твоя голова была?
— Я не зна-а-ала-а-а...
— Не реви, дура! Слезами горю не поможешь. Да и горя, честно говоря, не вижу. Вижу дурость молодую. В этой истории самое ужасное - что ты руки на себя решила наложить. Из-за чего? Из-за того, что тебя гнобят? Так сама виновата! Дура, ой дура-а...
Я заревела, и бабка быстро смягчилась. Она плеснула ещё полстопочки.
— Пей, пей. Не плачь! Не в том ты дура, что непотребство развела, а в том, как на всё это отреагировала. Ты что, совершила преступление? Нет. Ты кого-то напрасно обидела? Сотворила несправедливость? Оболгала? Чего ты такого сделала, в чём бы ты могла себя чувствовать виноватой, а?
Её вопрос застал меня врасплох. А правда - что? Ну, щупала я Людку. Так ведь та не сопротивлялась. Даже в ответ целовалась. Со слюнями. И меня трогала. Нет, не виновата я - делала всё по симпатии, и была уверена, что и той понравилось.
— То есть, вины не знаешь за собой? А почему тогда позволила себе быть виноватой? Позволила, позволила, не спорь! А они все как почувствовали, так и ринулись на тебя всей толпой. А всё почему? Потому что люди – та же псовая стая. Вот я тебе историю расскажу. Молодая я была, в твоём возрасте. Жила в селе тогда. Шла я как-то домой, и увязалась за мной стая собак. Небольшая. Обычно собаки чувствуют, когда их не боятся, и если идти спокойно мимо, то они не трогают. Но я собак боялась, и они это как-то поняли. Шли рядом. С каждой секундой они всё борзели. Гавкали, уже за пальто стали хватать. В общем, поняла я, что могу до дома живой не дойти. Что делать? Смотрю - камень лежит. Быстро нагнулась, взяла. Они поначалу отскочили - они всегда боятся, когда люди что-то поднимают с земли. Но, видят, я ничего не делаю - опять стали подступать. И вот когда вожак был близко, я что есть силы размахнулась и влепила ему камень в голову. Представь, попала чётко в лоб! Он так хрустнул! Кровь наружу! Псина страшно завизжала - вся улица услышала! Все шавки врассыпную, кто куда. Вожак отбежал недалеко, и замертво на землю. Сдох. И всё! В принципе, собаки могли вернуться и закусать меня – их много, а камень один. Но никого уже не было. Понимаешь, зачем я тебе это рассказала?
— Кажется, понимаю.
— И что ты понимаешь?
— Что я без вины разрешила себя сделать жертвой толпы. А толпа решила, что раз я так себя виду – значит меня можно гнобить, так как я практически признала за собой вину.
— Вину в чем?
— Ни в чём.
— Ну вот. Тебя куснули – ты поддалась. Набросились всей стаей, а ты и испугалась, дура. А что тут такого? Ну, щупала ты девку. Дальше-то что? Больно ты ей сделала? Девственности лишила? Засунула в неё что-то такое, чего совать нельзя?
Я улыбнулась - впервые за несколько недель.
— Прекрасно, - сказала бабуля. - Вот завтра с такой же улыбкой и пиздуй в школу. И отмудохай первого же, кто тебе что-нибудь сделает. Даже если это будет
Все счастливы, счастливы. Глава 1. Когда называют Наночкой