безотказной, доступной игрушкой. А меня он вообще не брал в расчёт. Его взгляд скользнул по мне — быстрый, оценивающий, полный откровенного презрения. Он видел тряпку, последнего чмошника, который молча, наблюдает, как унижают его девушку, и не способен даже на слово протеста. И отчасти он был прав. Моё молчание, моё согласие, моё присутствие здесь — всё это было формой самого страшного подчинения. Мы вышли на улицу, и Витек, не отпуская Лену за руку, поволок её за собой. Я побрёл следом, как привязанный, чувствуя жгучую волну стыда, которая смывала всё остальное. Мы пошли по рынку, и путь наш лежал через самые людные ряды. И как назло, мы проходили именно по тому ряду, где своим небольшим лотком со жвачкой и сигаретами поштучно торговал дядя Рустам.
Я шёл, уставившись в землю, но видел его. Видел, как его взгляд скользнул по нам. По Витьку, который вёл Лену за руку, как полицейский задержанного. По Лене — с размазанной тушью, в помятой и спущенной на плечо майке, с пустым, отрешенным взглядом. По мне, бредущему позади с поникшей головой. И я вспомнил. Вспомнил, как ещё совсем недавно, всего несколько дней назад, мы проходили здесь же. Лена смеялась, что-то рассказывала, а дядя Рустам улыбался ей и протянул ей пачку «Turbo». А другие торговцы, молодые пацаны, провожали её взглядами — не наглыми и похабными, а почтительными, с лёгкой, застенчивой завистью ко мне.
Наконец мы дошли до оптового склада с сигаретами. Это был огромный, полутемный ангар с ржавыми раздвижными воротами, которые, наверное, когда-то пропускали внутрь автобусы или грузовики. Теперь это была гигантская, задымленная пещера, заставленная палетами с ящиками. Воздух густо пах табаком и пылью.
— Так, стойте здесь, я скоро, — бросил Витек и, не дожидаясь ответа, скрылся в темном проеме боковой двери.
Лена сразу же, словно у неё подкосились ноги, прильнула ко мне, оперлась всем телом, спрятав лицо у меня на плече. По дороге она ещё пыталась держаться, даже что-то кокетливо говорила Витьку, играя свою роль. Но здесь, в тени этого ангара, она была сама собой — измотанной, униженной, «затраханной» девушкой.
— Лен, слушай... — зашептал я, обнимая её, гладя по спине. Голос мой дрожал. — Ну что с тобой? Давай всё бросим, ну нахуй! Пойдём отсюда прямо сейчас! У нас же столько коробок уже! Как-нибудь начнём торговать, что-то будет получаться... — я пытался убедить её, но больше — себя самого.
— Сань, да я... я... — она хотела, что-то сказать, но слова путались. Она не успела договорить.
Из двери ангара вышел Витек. С ним шел парень, чуть старше, в дорогой, но неопрятной куртке, с умными, холодными и циничными глазами. Они медленно подошли к нам.
Парень, не здороваясь, лениво, с прищуром окинул Лену оценивающим взглядом, с ног до головы. Его лицо выразило брезгливую насмешку. — Чёт видок у неё совсем потрёпанный, — констатировал он, обращаясь к Витьку, будто нас с ней не было вовсе. — И за это я им должен целую коробку отдать? Ты чего, обкурился?
— Ну, я ж обещал Серый, — начал оправдываться Витек, и в его голосе впервые появились нотки подобострастия. — Она просто устала чуток. Вот, привел... через неё уже, считай, весь склад Батона прошёлся. А так она очень даже ничего собой, огонь!
Парень, недобро посмотрел на него. — Витек, ты чё-то темнишь, сучара, — его голос стал тише и опаснее. — Ты чего мне б/у шный товар подсовываешь? Да она, поди, уже никакая. А ещё мою толпу на неё хочешь натравить?
Как это было у меня