подойдя прямо к Лене. От него пахло дорогим табаком и чем-то ещё химическим. Он взял её за подбородок, грубо повернул её лицо к свету, изучая синяки под глазами, размазанную тушь. — Что, детка, — усмехнулся он, и в его смехе не было ни капли веселья. — Выдержишь ещё? Или уже всё?
Лена не отстранилась. Она посмотрела на него стеклянным, пустым взглядом. — Выдержу, — тихо, но чётко ответила она. Её голос был ровным, безжизненным.
У меня в голове зазвенело. «Блять. БЛЯТЬ!» — это слово звучало, как набат, как колокол, разрывающий мозг. Вся ярость, вся ненависть, всё отчаяние рвались наружу. Но ноги были будто прикованы к асфальту. Я просто стоял. Рядом. И смотрел. Смотрел, как унижают мою девушку, как торгуются за неё, как оценивают её, как потрёпанную вещь. Она сама повернулась ко мне. Всего на секунду. И посмотрела. Не умоляя, не прося о помощи. Её взгляд был пустым и в то же время бесконечно усталым. Но в нём читалось что-то ещё — странное, горькое принятие. Она уже сделала свой выбор. Она пойдёт на это. И мне, её «мужу», её «защитнику», оставалось только одно — не вмешиваться. Молча наблюдать. И ждать, когда всё это кончится.
Сергей, получив её тихое согласие, тут же изменился в лице. Циничная насмешка сменилась наглым, собственническим удовлетворением. Он не просто взял Лену под локоть — он грубо притянул её к себе. Его рука, с тяжелой серебряной печаткой на пальце, сразу залезла в глубокий вырез её майки. Его холёные пальцы с силой впились в её грудь, мяли её кожу, заставляя тонкую ткань майки растягиваться. Он делал это демонстративно, проверяя её и показывая свою власть. И Лена... Лена не сопротивлялась. Напротив, она засмеялась. Лёгким, чуть визгливым, искусственным смехом, который странно контрастировал с её уставшим лицом и размазанной тушью. Она даже прижалась к нему, как будто ей это нравилось, как будто её не трясло от изнеможения всего полчаса назад. Я смотрел на это и не мог понять, откуда у неё берутся силы. Это была не игра, это был инстинкт — животная способность выживать, надевая маску, когда это необходимо.
В этот момент Витек, в своей потёртой футболке, похлопал меня по плечу с мерзкой, панибратской ухмылкой. — Ну а ты, Санёк, свободен, — Иди, коробочку свою забирай и можешь ехать домой, и баиньки. Позвоню, когда за ней приехать можно будет. Тут, — он кивнул в сторону душного ангара, откуда тянуло горячим металлом и табаком, — всё серьёзнее будет, чем у Батона. Намного. Он откровенно издевался надо мной, наслаждаясь своей сиюминутной властью и моей унизительной покорностью. Но его триумф длился недолго.
С улицы, с раскалённого асфальта, донёсся низкий, мощный, совершенно не подходящий к убогой обстановке рынка рокот двигателей. На площадку перед ангаром, плавно и бесшумно, как кортеж из другого мира, выкатил большой, сияющий, словно черный лёд, шестисотый Мерседес. За ним, сохраняя дистанцию, замерли две чёрные Ауди. Их темные тонированные стекла отражали убогие склады и нас, словно мы были частью какого-то чужого, нелепого спектакля.
Витёк, только что такой наглый, сдулся на глазах. Его ухмылка мгновенно сползла, сменившись на маску подобострастной тревоги. Он выпрямился, сглотнул комок в горле. — Ох ты ж бля... — выдохнул он, бледнея. — Филимон...
Сергей, лапавший Лену, тоже резко замер. Он отдернул руку из её выреза, словно обжёгшись о её кожу, и отступил на шаг, отталкивая Лену от себя. Его уверенность испарилась, сменившись на мгновенную, подобострастную скованность. Он поправил воротник своей рубашки, хотя тот был идеален.
Коленки или вечерний этюд