мой звучал плоским, без эмоций. Я знала устав. Знание правил было моей броней. — Повышенная — только если все зачёты и экзамены в сессию сданы в срок. Без исключений.
— Жёстко, — выдохнула Алина, покачивая стаканчиком. — Жаль, блин. Деньги-то не лишние.
Она помолчала, оценивающе разглядывая мой профиль. Потом резко обернулась, убедившись, что вокруг никого близко нет, и придвинулась ко мне так близко, что я почувствовала запах её кофе и сладких духов.
— Слушай, Ирин... При Юльке я не стала говорить. Она у нас ещё та ханжа под маской бунтарки. Но... есть способ один. Проверенный.
Я посмотрела на неё. В её глазах не было насмешки сейчас. Была какая-то деловая, конспиративная серьёзность.
— Какой? — спросила я, и в голосе прозвучала та самая слабость, та готовность ухватиться за любую соломинку, которую она, видимо, и ждала.
Она ещё раз оглянулась и прошептала мне прямо в ухо, тёплым, влажным от кофе шёпотом:
— Надо «дать». Понимаешь? Договориться.
Мир, который и так был серым, на секунду накренился. Я отодвинулась, чувствуя, как по спине пробежали мурашки.
— Д-дать? Что дать? У меня нет денег, Алина! — голос мой задрожал, слёзы снова подступили к глазам. — Ты думала, если бы у меня были деньги на взятку, я бы тут так... так убивалась из-за этой стипендии?!
Алина хмыкнула и откинулась на спинку дивана, будто объясняла что-то очевидное глупому ребёнку.
— Ну кто же про деньги, глупышка? Какие нафиг деньги? У Белова их и так, наверное, дохрена. Ему не деньги нужны.
Я смотрела на неё, не понимая. А потом поняла. И от этого понимания стало физически тошнить. Холод разлился по животу.
— Ты о чём? — прошептала я уже почти беззвучно.
— Да о чём, о чём... — Алина закатила глаза. — Мужчина он, Ира. Одинокий, сухой, занудный мужик. Ему власть нужна. Ощущение, что он может. Что он — бог. А ты... ты у него на крючке. Молодая, симпатичная, в отчаянии. Идеальный расклад.
— Ты предлагаешь мне... ему... — я не могла выговорить это. Слова застревали в горле, грязные и невозможные.
— Ну да, — Алина сказала это спокойно, будто предлагала сходить за сигаретами. — Отсосать. И ноги раздвинуть, если попросит. Час, полтора твоего «страдания» — и зачёт в зачётке. Стипендия сохранена, родители счастливы, жизнь налаживается. Простая арифметика.
У меня в глазах потемнело. Я схватилась за край дивана, чтобы не упасть.
— У меня есть парень, — выпалила я, и это прозвучало как самый жалкий, нелепый аргумент во вселенной. — У нас серьёзно. И я... я вообще...
— Девственница? — Алина закончила за меня, и в её голосе промелькнуло что-то между удивлением и насмешкой. — Ну, поздравляю, редкость. Но, честно? Для Белова это даже плюс. Ещё больше власти. Первая. Это ценится.
— Я не могу, — простонала я, закрывая лицо руками. — Это невозможно. Я не...
— Ну, блин, — Алина вздохнула с преувеличенным разочарованием. Она помолчала, глядя на меня, будто рассчитывая варианты. Потом её лицо снова озарилось идеей. — Ну, окей. Тогда вариант Б. Менее элитный, так сказать, но для тебя, может, и приемлемее.
Она снова наклонилась, и её шёпот стал ещё тише, ещё интимнее, отчего стало ещё гаже.
— В жопу тогда дай. Многие так делают. Это, типа, не считается за «полностью». Технически девственность при тебе. И парню, если когда-нибудь захочешь признаться (хотя зачем?), можно сказать, что изнасиловали, типа. Ты ж не виновата, давление, оценка. А для Белова — кайф тот же, власть, экзотика. Он, говорят, такое ценит.
Я сидела, не в силах пошевелиться. Её слова висели в воздухе, как
Алина. Ссора и Прощение