война. С одной стороны — ужас, брезгливость, страх боли, чувство, что я предаю саму себя. С другой — холодный, безжалостный расчёт. Стипендия. Лицо перед родителями. Возможность не смотреть в пол. Один час позора против месяцев нищенского существования и чувства вины.
Расчёт победил. Не героически, а с трусливым, мелким всхлипом. Я не чувствовала решимости. Я чувствовала окаменелое, ледяное отчаяние, которое приняло форму действия.
Я поднялась с дивана. Ноги были ватными. Я дошла до того же туалета, но уже не плакать. Я смотрела в зеркало на бледное, опухшее лицо. «Процедура», — беззвучно повторила я губами. Я умылась ещё раз, похлопала себя по щекам, пытаясь вернуть хоть каплю цвета. Расчесала волосы, хоть руки и дрожали. Поправила кофту. Это были не приготовления к соблазнению. Это были приготовления к казни. Я наводила марафет на труп своей гордости.
Дорога до кабинета на третьем этаже показалась бесконечным коридором в кошмаре. Я слышала, как громко стучит моё сердце, будто оно хочет вырваться и сбежать. У двери с табличкой «Проф. Белов А.К.» стояло ещё двое студентов. Я замерла в сторонке, у окна, делая вид, что смотрю во двор. Я ждала. Я молилась, чтобы они не ушли, чтобы Белов ушёл раньше, чтобы случилось чудо — пожар, наводнение, конец света.
Но чуда не произошло. Сначала вышел один, с облегчённой улыбкой, помахивая зачёткой. Потом, через несколько вечных минут, второй. Он вышел, хмурый, что-то бормоча себе под нос.
И тут он заметил меня. Это был Вадим, с нашего потока, весёлый балагур.
— О, Ирина? Ты что тут делаешь? — спросил он, нахмурившись. — Ты же уже сдавала сегодня утром, я видел.
Его вопрос ударил меня, как обухом. Вся моя хлипкая, ледяная решимость дала трещину. Я почувствовала, как по спине бегут мурашки стыда. Он знал, что я была здесь. Он видел меня в числе первых.
— Я... — мой голос сорвался. Я прочистила горло, глядя куда-то мимо него, на дверную ручку кабинета. — Хочу... про пересдачу спросить. Варианты, сроки...
Сказанное прозвучало дико. Все знали, что Белов не обсуждает пересдачи на пороге кабинета. Для этого есть заведующий кафедрой, деканат, чёткие приказы.
Вадим смотрел на меня с нескрываемым недоумением. Его взгляд скользнул по моему лицу, по моим неестественно прямым плечам.
— Окей... — протянул он недоверчиво. — Удачи, значит. Он ещё внутри.
Он покачал головой и пошёл дальше, обернувшись ещё раз на полпути по коридору. Я стояла, вжавшись в стену, чувствуя, как его удивлённый взгляд прожигает меня насквозь. Теперь он запомнит. Запомнит, как я стояла тут после провала. Запомнит мой странный вид.
Но отступать было поздно. Поезд, как сказала Алина, уходил. Сейчас или никогда. Я сделала шаг к двери. Потом ещё один. Подняла руку. Кулак повис в сантиметре от дерева. Внутри всё кричало, умоляло развернуться и бежать.
Я постучала. Три отрывистых, слабых стука.
— Войдите.
Голос из-за двери был сухим, без интонации. Я нажала на тяжелую ручку и вошла.
Кабинет был таким же, как утром: заставленные книгами стеллажи, тяжелый дубовый стол, запах старой бумаги, пыли и строгости. Профессор Белов сидел, склонившись над какими-то бумагами, и не поднял сразу головы, дав мне время ощутить всю тяжесть этого пространства. Я прикрыла за собой дверь, щёлкнув замком, хотя не собиралась этого делать. Инстинкт — закрыть позор от всего мира.
— Профессор... Алексей Константинович, — мой голос прозвучал тонко, как треснувший ледок. — Можно вас на минутку?
Он наконец поднял голову. Очки блеснули в свете настольной лампы, скрывая глаза. Его лицо было непроницаемой маской — ни удивления, ни интереса.
— И... Кудрявцева? Что вам? — Он произнёс мою фамилию так,
Шаман-камень