сих пор ощущалось на коже — теплое, осторожное, почти нежное. Инга не привыкла к такому. К ней прикасались только чтобы ударить или оттолкнуть. А тут — так мягко. Так бережно.
Рисунок оживал. На листе Диана улыбалась — не ей конкретно, а просто, светло, и от этой улыбки Инге становилось хорошо. Она добавила блик на волосах, тень под подбородком, складку на рукаве ветровки.
Когда рисунок был почти закончен, Инга отстранилась и критически оглядела работу. Получилось... красиво. Даже лучше, чем она ожидала. Она поймала выражение лица Дианы — то самое, когда человек пробует что-то вкусное и на секунду забывает обо всем.
— Я подарю ей этот рисунок, — решила Инга. — Завтра. В кондитерской.
Она улыбнулась, представляя, как Диана будет смотреть на портрет. Может, снова улыбнется. Может, снова скажет что-то хорошее. А Инга будет смотреть, в её изумрудные глаза. И это будет лучшая награда.
Сердце ее билось спокойно. Это не было влюбленностью — влюблена она была в Алису, давно и безнадежно. Когда Алиса в школьной столовой просто сказала: «Садись со мной», — Инга пропала. Алиса была смешной, острой, иногда грубоватой, с этими яркими розовыми волосами и громким смехом. Она не боялась ничего. Она делилась завтраками, отдавала свои вещи, придумывала дурацкие истории про то, что «жутко растолстела». Инга любила ее так, как любят недостижимое — без надежды, но и без горечи.
А Диана была другой. Спокойной, сильной, задумчивой. Она смотрела на Ингу не так, как все — без жалости, без оценивания. Будто видела в ней что-то, чего Инга сама в себе не видела. И сегодня, когда она взяла ее за руку и сказала «объедение», Инга почувствовала что-то новое. Не влюбленность. Благодарность. И желание сделать ей приятное.
— Она будет рада, — сказала Инга рисунку. — Я хочу сделать ей приятно.
Завтра она подарит ей этот портрет.
Она не знала, что для Дианы этот рисунок станет первым по-настоящему драгоценным подарком. Что Диана будет хранить его, в рамке, как драгоценность, а потом, когда вырастет — на стене своей квартиры. Что каждое утро она будет просыпаться и видеть себя глазами Инги — и чувствовать себя красивой.
Сейчас Инга думала только о том, что завтра нужно прийти пораньше. Завтра выходной, кондитерская закрыта, но дядя Саша разрешил ей поработать в подсобке. Она хотела закончить рисунок лимонного тарта красками. Того самого, который он попросил для оформления витрины.
Она спрятала скетчбук под подушку, выключила свет и легла. Где-то в соседней комнате гремел телевизор — кажется, вернулся отец. Инга зажмурилась, притворяясь спящей. Шаги протопали мимо. Обошлось.
Она улыбнулась в темноте и провалилась в сон. Первый за долгое время сон без кошмаров.
— --
6 июня, 09:30. Кондитерская «Сладкий дом»
Выходной. Кондитерская была закрыта для посетителей — жалюзи на окнах опущены, дверь заперта, вывеска повернута стороной «Закрыто». Но на кухне горел свет, и воздух уже наполнялся запахом горячего шоколада.
Александр стоял у рабочего стола, раскладывая перед собой ингредиенты для нового пирожного. Он задумал сложную конструкцию: миндальный бисквит, прослойка из малинового кули, мусс на белом шоколаде с нотками лайма и тонкая глазурь с зеркальным эффектом. Идея пришла ночью, когда он лежал без сна и пытался не думать об Алисе — в итоге, чтобы отвлечься, начал придумывать рецепт.
В подсобке, в своем углу, сидела Инга. Она пришла раньше него — ждала у дверей с рюкзаком и термосом чая. Сегодня ей предстояло закончить рисунок лимонного тарта. Того самого, что она начала карандашом три дня назад, а теперь переводила в акварель на плотной бумаге. Мольберт стоял у окна, ловя солнечный свет, на палитре
Лето изменившее всё! (Часть 9)