Александр поглядывал на нее через дверной проем. Инга работала с полной самоотдачей — брови сведены, кончик языка зажат между зубами, рука с кистью движется точно и легко. Он заметил, что она надела старую футболку поверх блузки — чтобы не испачкать красками новую одежду. Забота о вещах, которых у нее никогда не было, трогала его до щемящей боли где-то под сердцем.
— Инга, — окликнул он. — У меня вопрос.
— М-м? — она не обернулась, продолжая выписывать тень под безе.
— Лайм и белый шоколад. Сочетание нормальное? Или лайм перебьет?
Она на секунду задумалась, не отрывая глаз от бумаги.
— Лайм кислый. Если сделать мусс очень сладким, они будут спорить. А если добавить чуть-чуть соли в бисквит — подружится.
Александр удивленно поднял бровь. Он думал о том же.
— Откуда знаешь про соль?
— Из ваших уроков, — Инга наконец повернулась. — Вы говорили, что соль в десерте — как рамка для картины. Держит вкус, чтобы не разваливался.
— Умница, — он улыбнулся, и она на секунду расцвела, но тут же снова склонилась над рисунком, пряча смущение.
— --
10:45. Рисунок закончен
Инга отложила кисть и отошла на шаг. Лимонный тарт на бумаге выглядел почти настоящим — хотелось протянуть руку и отломить кусочек подрумяненного безе. Акварель легла прозрачными, многослойными мазками, точно повторяя текстурные особенности песочного теста, глянец лимонного курда, воздушность белковой шапки с подпалинами от горелки. В углу листа Инга мелко, каллиграфически вывела: «Лимонный тарт. Моя первая работа красками».
— Дядь Саш, — позвала она.
Александр вытер руки полотенцем и подошел. Замер.
— Инга... — он покачал головой. — Это... это великолепно. Я серьезно. Это уровень кондитерской иллюстрации для журнала.
— Правда? — она закусила губу. — Я старалась.
— Вижу. Давай оставим подсыхать, а потом я закажу рамку. Повесим над витриной с лимонными тартами.
Инга часто закивала, пряча счастливую улыбку. Потом посмотрела на свои руки — пальцы были перепачканы желтой и коричневой акварелью, под ногтями застряла охра.
— Пойду отмоюсь, — сказала она. — А то так и буду ходить, как леопард.
Она скинула старую футболку и направилась в крошечную туалетную комнату, где был кран с раковиной. Дверь за собой прикрыла, но не плотно — старая щеколда вечно заедала, и Инга, видимо, решила не возиться с ней.
Александр вернулся к своему пирожному. Но через минуту ему понадобилось пройти в подсобку за дополнительной формой для выпечки — одна дала трещину. Маршрут лежал мимо туалетной комнаты.
Он не хотел смотреть.
Он не собирался смотреть.
Но дверь была приоткрыта на узкую щель, и в этой щели, в отражении маленького зеркала над раковиной, он увидел Ингу.
Она стояла к нему спиной — голая до пояса. Футболка и блузка лежали на бортике. Худая спина с выступающими позвонками, как нитка бус. Узкие плечи, острые лопатки. Она наклонилась над раковиной, отмывая руки, и в отражении зеркала мелькнула ее грудь — маленькая, девичья, с бледно-розовыми ореолами сосков, твердыми от прохладной воды.
Александр замер.
Кровь ударила в виски, потом в пах. Перед глазами на секунду встала Алиса — в коридоре, голая и мокрая после душа. Потом снова Инга — ее худоба, ее беззащитность, ее необычная красота.
Она не знала, что он смотрит. Она терла пальцы с мылом, тихо напевая что-то себе под нос — какой-то мотив из поп-песни, которую крутили по радио.
Александр должен был отойти. Должен был отвернуться. Но рука уже скользнула в карман за телефоном.
— Я извращенец, — прошептал он одними губами. — Я грязный, больной извращенец.
И нажал спуск.
Камера телефона щелкнула почти беззвучно. Один кадр. Второй. Он поймал ее
Лето изменившее всё! (Часть 9)