Тёплый, влажный воздух касался кожи, и по спине бежали мурашки. Я не открывал глаза — хотел продлить это мгновение, запомнить его. Пальцы Ани гладили мою грудь — легко, почти невесомо. Она водила ими по ключицам, спускалась к животу, поднималась обратно.
— Саш, — прошептала она. — Просыпайся. Солнце уже встало.
Я открыл глаза.
Свет пробивался сквозь щель в занавеске — золотистый, мягкий, какой бывает только ранним утром, когда ещё не жарко, и каждая пылинка в воздухе видна. Он падал на её волосы, и они горели рыжим. На её плечи, на руки, на лицо — сонное, ещё не умытое, но уже улыбающееся.
Она прижалась ко мне всем телом. Не просто прижалась — вжалась, будто хотела стать частью меня. Её грудь — тяжёлая, упругая — придавила мою грудную клетку, и я почувствовал, как соски твердеют, упираются мне в рёбра. Её нога скользнула между моих, бедро прижалось к моему члену — он уже давно был твёрдым, пульсировал.
Она поцеловала меня в шею — нежно, влажно, оставляя дорожку из поцелуев от уха до ключицы. Потом в уголок губ. Потом в губы. Не жадно, не торопливо — так, как целуют, когда хочется запомнить вкус, тепло, ощущение. Её язык скользнул мне в рот, и я принял его, втянул в себя, начал сосать. Она застонала — тихо, почти беззвучно, но я почувствовал этот стон у себя во рту.
Мы лежали, обнявшись, переплетённые, и смотрели в потолок. На старые трещины, которые я раньше не замечал. На облупившуюся краску вокруг лампы. На пятно в углу, похожее на карту неизвестной страны. Где-то там, в этой карте, был наш лес, наша полянка, наша тайна.
— Я впервые заметила, какой он красивый, — прошептала Аня, и её пальцы продолжали гладить мою грудь, спускаясь ниже, к животу, к пупку, задерживаясь на каждом сантиметре.
— Потолок? — спросил я, хотя знал, что она не о нём.
— Нет, — она улыбнулась, и улыбка была грустной, почти прозрачной. — Всё. Комната. Кровати. Этот скрипучий пол, который мы ненавидели, потому что он нас выдавал. Даже запах — старый дом, пыль, что-то сладкое от бабушкиных пирогов. Раньше я не обращала внимания. А теперь…
Она замолчала. Закусила губу, и я увидел, как её глаза заблестели. Не от слёз — от нахлынувшего чувства. Я знал, что она хотела сказать. Такими, как сейчас, мы больше никогда не будем. Это лето не повторится. Даже если мы приедем снова — это будет другое лето, другие мы.
Её рука скользнула ниже, сжала член — твёрдый, пульсирующий, уже мокрый от выступившей смазки. Она провела большим пальцем по головке, собирая каплю, поднесла палец к губам, облизала. Не сводя с меня глаз.
— Я буду скучать по этому дому, — прошептала она. — Но по тебе — больше.
Я ничего не ответил. Только притянул её к себе, поцеловал в макушку, в волосы — они пахли нашим мылом, лесом, чем-то ещё, что было только её, Аниным.
Мы встали не сразу. Лежали, слушая, как за окном просыпаются птицы, как где-то далеко лает собака, как бабушка гремит посудой на кухне. Обычные звуки, которые раньше мы не замечали. А теперь — запоминали.
Аня накинула мою футболку — растянутую, серую, которая доходила ей до середины бедра. Ткань обтянула грудь, соски проступили сквозь неё, и я смотрел, не в силах отвести взгляд. Она поймала мой взгляд, усмехнулась, но не прикрылась.
Моим первым, стал пожилой мужчина