Аня встала, подошла к бабушке, обняла её со спины, прижалась щекой к её плечу.
— Мы будем скучать, — сказала она. — По тебе. По дому. По этим блинам.
— Вот по блинам не скучайте, — бабушка погладила её по руке. — Я вас научу, сами себе напечёте.
— Не так, — покачала головой Аня. — У тебя они другие.
Она вернулась на своё место. Я смотрел на неё — на её раскрасневшиеся щёки, на то, как она облизывает варенье с ложки, на её руки, которые ещё недавно сжимали меня, а сейчас так нежно держат кружку с чаем. И думал о том, что бабушка, наверное, знает нас меньше, чем мы сами. И это правильно.
— Спасибо, бабушка, — сказал я. — За всё.
— За что, внук? — спросила она, и в её голосе не было ни иронии, ни подозрений — только искренний вопрос.
— За то, что мы здесь были. За то, что ты нас пустила на всё лето.
— Вы мои внуки, — ответила она просто. — Куда ж я вас дену.
Бабушка допила чай, отставила кружку.
— Ну, давайте, собирайтесь. Мама скоро приедет, а вы ещё к Оле хотели зайти.
Мы с Аней переглянулись.
— Да, — сказала она. — Мы ненадолго.
Бабушка кивнула, начала убирать со стола. Мы помогли ей, вытерли посуду, поставили её в шкаф. Я выходил из кухни и на секунду задержался, вдохнул этот запах — масла, сметаны, старого дерева. Зачем-то запоминал. На всякий случай.
Аня взяла меня за руку.
— Пойдём к Оле, — сказала она.
Я кивнул.
— Пойдём.
Мы вышли на крыльцо. Бабушка осталась на кухне — слышно было, как она напевает что-то себе под нос. Какую-то старую песню, которую я слышал от неё ещё в детстве.
Я оглянулся. Она стояла у окна, вытирала чашку полотенцем. Увидела, что я смотрю, улыбнулась и помахала рукой.
Я помахал в ответ.
Аня потянула меня за руку.
— Идём, — сказала она.
Мы пошли по тропинке к дому Оли.
———
Мы свернули к дому Оли. Старый сруб, покосившийся забор, двор, заросший травой — всё как обычно. Но что-то изменилось. Я не сразу понял что. А потом увидел: калитка была открыта, папины старые кроссовки аккуратно стояли на крыльце, а на окне висели новые занавески — белые, с вышивкой. Раньше Оля не заморачивалась такими мелочами.
— Она стала другая, — тихо сказала Аня, будто прочитав мои мысли.
Оля сидела на крыльце, обхватив колени руками, и смотрела на дорогу. Ждала нас. На ней была та самая папина футболка — огромная, серая, с закатанными рукавами, которая доходила ей почти до колен. Волосы распущены, блестят на солнце, ноги загорелые, босиком. На лице — ни тени стеснения.
Она встала, увидев нас, улыбнулась — широко, открыто, без привычной забитости. Подошла к калитке.
— Привет, — сказала она. — А я ждала. Думала, уедете, даже не попрощаетесь.
— Мы без тебя не уедем, — ответила Аня, обнимая её.
Оля обняла её в ответ — крепко, по-настоящему. Потом повернулась ко мне, шагнула ближе. Я думал, она просто пожмёт руку, но она обняла и меня. Прижалась щекой к моей груди, замерла на секунду.
— Спасибо, Саш, — прошептала она. Я почувствовал её дыхание через тонкую ткань футболки.
— Не за что, — ответил я.
Она отстранилась, посмотрела мне в глаза. Её взгляд изменился. Не было в нём ни страха, ни желания спрятаться. Только спокойная, ровная уверенность.
— Пойдёмте, — сказала она. — Посидим на крыльце.
Мы сели рядом. Оля между нами — так, чтобы видеть обоих. Она не сутулилась, не прятала лицо за волосами. Сидела прямо, положив
Здравствуй, жопа! Новый год?