Лес стоял напротив — тёмный, настороженный. Он словно знал, что наше время здесь истекает. Не пускал нас в свои глубины уже несколько дней, но сейчас, в этом утреннем свете, он казался не чужим, а грустным. Прощающимся. Каждая сосна, каждый куст, каждая травинка — всё это было свидетелем наших тайн. И всё это оставалось здесь. А мы — уезжали.
Аня взяла меня за руку. Её пальцы дрожали — не от холода, от того, что она чувствовала то же, что и я.
— Пойдём умываться, — сказала она.
Мы пошли к колодцу. Вода была холодной, обжигающей. Я смотрел, как Аня наклоняется над ведром, как волосы падают на лицо, как вода стекает по шее, по груди, скрываясь под тканью футболки. Футболка промокла, прилипла к телу, и я видел каждую линию, каждый изгиб.
— По всему. По колодцу. По этой воде. По тому, как ты наклоняешься. По тому, как футболка прилипает к тебе.
Она покраснела — не от смущения, от того, что я говорил вслух то, что она чувствовала сама.
Она вытерлась, подошла, взяла меня за руку. Её пальцы переплелись с моими.
— Пойдём завтракать, — сказала она.
Мы пошли на кухню. Я знал, что это утро останется со мной навсегда. Не потому, что оно «последнее», а потому, что оно — настоящее. Настоящее до боли.
———
Бабушка уже хлопотала у плиты. На ней был её любимый синий халат в мелкий цветочек, седые волосы собраны в пучок, руки в муке — она пекла блины. Пахло топлёным молоком, маслом и чем-то сладким, домашним, что не спутаешь ни с чем.
— А, проснулись голуби, — сказала она, оборачиваясь и улыбаясь. — Садитесь, сейчас блины поспеют.
Мы сели за стол. На нём уже стояла тарелка с деревенской сметаной, маслёнка с жёлтым, как солнце, маслом, вазочка с земляничным вареньем. Аня разлила чай — из большого заварного чайника, который бабушка грела на печи.
Бабушка поставила перед нами стопку блинов — тонких, кружевных, с золотистыми краями. Я смотрел на них и понимал, что это один из тех запахов, которые остаются с тобой на всю жизнь. Потом, в городе, я буду открывать банку с бабушкиным вареньем и на секунду возвращаться сюда.
— Кушайте, кушайте, — сказала бабушка, садясь напротив. — Последний раз я вас кормлю.
— Не последний, бабушка, — поправила её Аня. — Мы приедем ещё. На осенние каникулы, может. Или на Новый год.
— Приезжайте, — кивнула старуха. — Я всегда рада.
Мы ели. Аня намазывала блин сметаной, сворачивала трубочкой, откусывала маленькими кусочками. Я — щедро поливал вареньем, почти не чувствуя вкуса, потому что мысли были где-то далеко.
— Бабушка, — сказала Аня, — это лето было… особенное. Мы никогда так хорошо не отдыхали.
— Правда? — бабушка прищурилась, но без подозрений — тепло, по-бабушкиному.
— Правда, — подтвердил я. — Лес, речка, твои пироги. И тишина. В городе такой нет.
— Лес — это хорошо, — сказала бабушка, помешивая чай. — Я сама в молодости любила в лес ходить. С вашим дедом. Он всегда знал, где грибы искать, или ягоду, всегда с полными ведрами обратно выходили.
Она замолчала, будто ушла куда-то далеко, в свои воспоминания. Я смотрел на неё и думал: знала бы она, что мы делали в этом лесу. Но лицо её оставалось спокойным, без тени намёка.
— Бабушка, — сказал я, — а ты не будешь скучать? Когда мы уедем?
Старуха усмехнулась.
— Буду, конечно. Пусто станет. Но вы не пропадайте, звоните. Я
Слесаря - 1984