После последнего урока физкультуры в школьном спортзале ещё витал лёгкий, но густой запах хлорки, смешанный с тёплым, влажным ароматом разгорячённых молодых тел.
Школьный бассейн был небольшим, но современным: четыре дорожки по двадцать пять метров, ярко-голубая вода, которая отражала свет мощных ламп под потолком, создавая дрожащие серебристые блики на белых кафельных стенах. Воздух был тяжёлым, влажным и тёплым, густо пропитанным паром и резким хлорным ароматом. По периметру тянулись широкие бортики из светлой плитки, а в дальнем конце возвышались пустые трибуны и большая стеклянная стена, отделяющая зону бассейна от основного спортзала. Сейчас здесь царила почти полная тишина — только редкий плеск воды и эхо одиноких капель нарушали её.
Сегодня Татьяна Викторовна устроила особенно насыщенное занятие: разминка на бортике, длинные заплывы, упражнения на дыхание и, наконец, свободное плавание.
Остальной класс уже разошёлся — кто-то спешил домой, кто-то на дополнительные занятия, а кто-то просто устал после интенсивной тренировки. Постепенно голоса и плеск воды стихли, и в большом зале бассейна остались только они трое: Саша, Таня и сама Татьяна Викторовна.
Она всегда выделяла именно этих двоих. Не потому, что они были самыми сильными или быстрыми — как раз наоборот. Саша и Таня были самыми тихими, самыми стеснительными в классе. Они краснели от любого взгляда, старались держаться в стороне и почти никогда не разговаривали с остальными. Именно эта их нежная, почти девичья хрупкость и природная грация на фоне шумной, уверенной молодёжи особенно сильно трогали Татьяну Викторовну. В них она видела что-то чистое, ранимое и невероятно притягательное.
Сегодня это чувство было особенно острым.
Ещё утром, перед уроком, её вызвал к себе директор — Валерий Семёнович Громов, старый, толстый, вечно потный мужчина шестидесяти пяти лет. Его крупное, рыхлое тело казалось всегда слегка влажным: даже в прохладном кабинете на лбу, верхней губе и в глубоких складках шеи блестели мелкие капельки пота. Лицо было одутловатым, с тяжёлыми мешками под маленькими, глубоко посаженными глазами, которые смотрели на людей с ленивой, маслянистой похотью. Редкие седые волосы были тщательно зачёсаны назад, пытаясь скрыть большую лысину, а на висках и затылке кожа лоснилась. Толстые, короткие пальцы с жёлтыми от никотина ногтями постоянно теребили что-нибудь — край стола, ручку или свою ширинку.
Татьяна Викторовна закрыла за собой тяжёлую дубовую дверь его кабинета. Комната всегда выглядела одинаково душной и тяжеловесной, словно время здесь остановилось лет двадцать назад. Массивный письменный стол из тёмного дуба был завален бумагами, старыми журналами, пустыми чашками из-под чая и несколькими пепельницами, забитыми окурками. За столом стояло большое, потёртое кожаное кресло с продавленными подлокотниками, которое громко скрипело при каждом движении директора. На стенах висели тяжёлые бордовые бархатные шторы, давно выцветший портрет президента в позолоченной раме, несколько пыльных грамот и старый ковёр с вытертым узором. В углу стоял массивный металлический сейф, а на полке пылились несколько бутылок недорогого коньяка и хрустальные стаканы с потёками. Воздух в кабинете был спёртым, густым и тёплым — плотная смесь застарелого табачного дыма, дешёвого одеколона «Шипр», мужского пота и едва уловимого запаха старой кожи и плесени от документов.
Валерий Семёнович тяжело откинулся в кресле, которое жалобно скрипнуло под его весом. Рубашка на нём была расстёгнута почти до пупка, открывая седую, поросшую редкими влажными волосами грудь и большие, обвисшие складки жира на животе, которые лоснились от пота. На спинке кресла висел его мятый серый костюм, а галстук был небрежно брошен поверх бумаг.
— Ты же понимаешь, Викторовна... — хрипло пробормотал он, глядя на неё с ленивой, довольной ухмылкой. — Я могу сделать твою жизнь очень сложной.
Переломный уикэнд. Часть 5