в рот всё жёстче и глубже. Толстый, тяжёлый член грубо входил почти до самого горла, заставляя Татьяну Викторовну тихо хлюпать и глотать, чтобы не задохнуться. Его тяжёлые, потные яйца ритмично шлёпали по её мокрому подбородку, оставляя липкие следы.
— Вот так... глубже... — хрипел он низким, довольным голосом, тяжело дыша. — Ты же у нас строгая, правильная учительница... А на коленях — совсем другая... Глотай глубже... чувствуешь, как я тебе в горло вхожу? Это тебе за все твои тайны... за тот ремонт кабинета... за ту девчонку из одиннадцатого... Глотай, Викторовна, глотай... хорошая девочка...
Татьяна Викторовна только тихо, сдавленно хлюпала в ответ, глаза её слегка слезились от напряжения. Она чувствовала, как член в её рту окончательно налился кровью, стал твёрдым, горячим и пульсирующим. Толстая головка упиралась в нёбо, полностью заполняя рот. Она продолжала работать губами и языком — облизывала ствол длинными влажными движениями, посасывала набухшую головку, то и дело глубоко заглатывая его почти до самого основания. Слюна обильно текла по её подбородку, капала на пол и на его волосатые яйца, издавая громкие, влажные, непристойные звуки.
Директор стонал всё громче, его толстый живот колыхался при каждом толчке. Пальцы грубо сжимали её волосы, прижимая голову ещё сильнее. Татьяна Викторовна не сопротивлялась — она просто держала рот широко открытым, позволяя ему использовать себя так глубоко и жёстко, как ему хотелось. В горле было горячо и тесно, дыхание сбивалось, но она продолжала глотать и посасывать, чувствуя, как его член становится всё твёрже и пульсирует у неё на языке.
Наконец Валерий Семёнович резко напрягся всем телом, вцепился ей в волосы так сильно, что стало больно, и кончил — длинными, густыми, горькими струями прямо в горло. Сперма была обильной, вязкой, с резким, неприятным привкусом. Татьяна Викторовна проглотила всё до последней капли, не проронив ни одной, продолжая мягко и послушно посасывать его, пока он не обмяк у неё во рту.
Только тогда она медленно выпустила член, вытерла губы и подбородок тыльной стороной ладони и поднялась с колен. Ноги слегка дрожали. Она посмотрела ему прямо в глаза — спокойно, с ровной спиной, хотя внутри всё кипело от ненависти, унижения, бессильной злости и того странного, тёмного возбуждения, которое всегда приходило после таких сцен.
— Можно идти? — спросила она холодно и ровно, словно ничего не произошло.
Валерий Семёнович довольно откинулся в кресле, тяжело дыша и застегивая ширинку. На его лице играла жирная, самодовольная ухмылка.
— Иди... — пробормотал он. — И не забывай, кто тебя до сих пор прикрывает, Викторовна. А то в следующий раз могу и не помочь... или помочь, но уже по-другому.
Этот утренний эпизод до сих пор стоял у неё перед глазами. Унижение, злость и странное, тёмное возбуждение от собственной беспомощности смешались в ней в тяжёлый, вязкий коктейль. И теперь, глядя на Сашу и Таню, она чувствовала, как это возбуждение перетекает в другую, сладкую и властную сторону — теперь она сама хотела властвовать, хотела обладать, хотела сделать этих двух нежных, стеснительных детей полностью своими. Без остатка. Без компромиссов.
Она всегда выделяла именно их. И сегодня это желание стало почти невыносимым. Не потому, что они были самыми сильными или быстрыми — как раз наоборот. Саша и Таня были самыми тихими, самыми стеснительными в классе. Они краснели от любого взгляда, старались держаться в стороне и почти никогда не разговаривали с остальными. Именно эта их нежная, почти девичья хрупкость и природная грация на фоне шумной, уверенной молодёжи особенно сильно трогали Татьяну Викторовну. В них она видела что-то чистое, ранимое и
В поисках дома