всё отчаяннее прижимала руки к себе и, к своему стыду, обнаружила, что кланяюсь ей в пояс — настолько плотно были сведены колени. Помимо воли я почувствовала, как меня заводит её поддразнивание моего тела, — я ощутила, как соски твердеют под моими пальцами и ладонью. Боже, заставь её замолчать.
— И животик у тебя, по-моему, такой прелестный, — продолжала она, — со всей этой детской пухлостью вокруг пупка. Так и хочется ткнуть в него пальцем, как в пышку. СиДжей говорила мне, что ты боишься щекотки, — может, разогреть тебя перед выходом?
— Нет, прошу, — выпалила я, отпрянув. — Я пойду, только, пожалуйста, без щекотки.
— Опусти руки, и я тебя щекотать не стану.
Я опустила руки вдоль тела и отвела взгляд. Хотя последние несколько часов она видела меня голой, я всё равно нервничаю, стоя перед ней — да перед кем угодно — вот так, вся на обозрении.
— Киска у тебя, сразу видно, нетронутая, — заметила она, и я съёжилась ещё сильнее. — И такая аккуратная — чистенькая, хорошенькая, тебе стоило бы гордиться, что у тебя такая прелесть. Я, как преподавательница физвоспитания, навидалась всякого уродства. — Она взяла меня за подбородок и заставила посмотреть ей в глаза. — И лицо у тебя правда милое. Такие большие карие глаза, такие пухлые губки и ямочки на щеках, от которых твоя улыбка делается такой славной. Даже когда ты хмуришься, как сейчас, — всё равно очаровашка.
Она обращается со мной как с маленьким ребёнком, до того унизительно. От всего этого я чувствую себя всё более и более голой и покорно подчиняюсь нарастающему возбуждению внизу живота — я уже ощущала влагу.
— Пойдём, драгоценная моя, — тихо сказала она, отпустила мой подбородок и взяла за руку. — Повеселимся немножко и отправим почту. Я вижу, тебя эта мысль уже завела, — добавила она, глядя на мою грудь. — Вообще, если подумать, это чертовски сексуально.
Меня настолько захлестнули и стыд, и возбуждение, что я могла лишь безропотно идти, пока она вела меня через парадную дверь и по дорожке к закрытым воротам. От холода возбуждение становилось только острее, а дрожь — сильнее. Гейл достала из кармана маленький пульт и открыла ворота. За забором участок окружали деревья, так что никаких других домов отсюда не просматривалось. Она повела меня за ворота и дальше по подъездной дорожке, и через несколько минут впереди уже замаячили фонари улицы. Я пыталась убедить себя, что это пустяк по сравнению с тем, что мне уже довелось пережить, — но не помогло. Мне так же муторно, как тогда, в лесу за торговым центром, в прошлый четверг. Боже, я не хочу, чтобы хоть кто-то в этом городе узнал, чем я занимаюсь, — я стану притчей во языцех на десятки лет вперёд. Я вспомнила, как Эмили сегодня разослала мои фотографии, и меня опять замутило.
— Почти у тротуара, — жизнерадостно сообщила Гейл, когда мы приблизились к концу подъездной аллеи. — Нам налево и дальше три квартала до ящика. По обе стороны улицы жилые дома, так что лучше поглядывать — нет ли кого возле окон.
У самого края дорожки мы остановились, и Гейл отпустила мою руку. Там, где я стояла, меня укрывала тень деревьев, но в тридцати сантиметрах впереди начинался тротуар, ярко освещённый фонарями. Мимо проехала машина, я отпрянула и прикрылась руками.
— Тебя не заметили, просто успокойся, — сказала Гейл, вытаскивая из сумочки небольшую стопку писем. — Я хочу, чтобы письма несла ты — ведь опускать в ящик будешь их
Жажда любви