Прошла неделя с нашей последней встречи. Всё это время образ этой женщины — статной, холодной, окутанной шлейфом дорогого мускуса и табака — не покидал меня. В университете, на бесконечных и скучных лекциях, я ловила себя на том, что неосознанно прикусываю верхнюю губу, вновь ощущая тот терпкий, соленый вкус её оргазма. Тело стало предательски чутким: любое случайное касание белья к клитору отзывалось электрическим разрядом, а мысли о том, что я снова окажусь на коленях перед ней, заставляли меня течь прямо в аудитории, в самом центре толпы студентов.
Когда я подошла к её дому, пальцы слегка дрожали. Я больше не была той испуганной девочкой из переулка; теперь я ощущала себя, а кем-то вроде... ученицы, которая с жадностью ждет нового урока. Дверь открылась почти мгновенно. Элеонора замерла в проеме в длинном шелковом халате глубокого изумрудного цвета. Ткань была распахнута ровно настолько, чтобы дразнить наготой, но сохранять абсолютную власть над моментом. Она не улыбнулась. Её тяжелый, сканирующий взгляд медленно скользнул по моему лицу и замер на губах.
В утреннем полумраке прихожей от неё исходила почти осязаемая волна жаркой, зрелой сексуальности. Изумрудный шелк, едва удерживаемый поясом на тонкой талии, бесстыдно скользил по её голому телу. При каждом её вдохе тяжелая, сочная грудь с крупными, темными от природы сосками упруго вздымалась в глубоком вырезе, приковывая к себе взгляд. Гладкая фарфоровая кожа Элеоноры казалась горячей и лоснилась, словно она только что поднялась из постели. Тонкая ткань халата при ходьбе натягивалась на её округлых, крутых бедрах, обрисовывая аппетитный силуэт, и приоткрывала длинные, идеальные ноги. Её темные волосы были небрежно заколоты наверх, обнажая беззащитную шею, на которой еще алели свежие, сочные засосы — явный след вчерашней оргии.
От неё дурманяще пахло смесью дорогого мускусного парфюма и интимным, дразнящим ароматом женщины, которая знает силу своего тела. Она стояла, лениво перебирая тонкими пальцами с кроваво-красным маникюром край распахнутого шелка, и в её полуприкрытых глазах читался откровенный, хищный вызов. Смотреть на эту порочную роскошь было физически невыносимо: внутри меня всё мгновенно вспыхнуло, а внизу живота разлилась тяжелая, пульсирующая влага.
— Заходи, рыжая, — коротко бросила она. Голос звучал низко, с той самой бархатной, приказной интонацией, которая мгновенно парализовала мою волю. — Ты пунктуальна. Редкое качество для курьера, чья единственная задача — вовремя доставить удовольствие.
Как только тяжелая дверь за мной захлопнулась, воздух в прихожей стал густым, почти осязаемым от подступившего напряжения. Элеонора неторопливо прошла вглубь гостиной и остановилась у массивного кожаного кресла. Оно стояло спиной ко входу, лицом к огромному зеркалу, занимавшему половину стены.
— Живо раздевайся. Догола, — скомандовала она, разглядывая меня исключительно через зеркальную гладь. — Лишние барьеры мне не нужны. Твоя нагота — единственное условие твоего нахождения в этом доме.
Я послушно избавлялась от одежды, заставляя себя дышать глухо и часто. Ткань платья с тихим шелестом упала к моим ногам, следом полетело кружевное бельё. Оставшись абсолютно обнаженной, я кожей ощутила прохладу просторной комнаты, которая лишь подчеркивала мою уязвимость. Под её пронзительным, сканирующим взглядом в отражении зеркала стыд мгновенно превращался в лихорадочное, мокрое возбуждение.
Элеонора медленно, смакуя каждый сантиметр, осматривала мое голое тело. Её взгляд двигался сверху вниз, как у покупателя на невольничьем рынке.
— Повернись ко мне задом, — лениво приказала она, сделав затяжку и выпуская тонкую струю дыма прямо в зеркало. Я послушно развернулась, чувствуя, как горят щеки. — М-м-м, какой аппетитный зад. Упругий, круглый. Так и просит хорошей порки.
Она заставила меня повернуться обратно, зафиксировав внимание на моих огненно-рыжих волосах и бледной, почти светящейся коже.
Экзамен у профессора