домашнюю прислугу, с легкой высокомерной насмешкой.
— Ну? Долго мне ещё ждать? — поторопила она, лениво стряхивая пепел в пепельницу на подлокотнике. — Покажи, как сильно ты хочешь угодить моему лону, оно уже истомилось от ожидания. Живее работай языком, чего замерла? Сама себя эта красота не обслужит.
Я послушно приникла к ней губами. Первый же плотный контакт отозвался в её зрелом теле глубоким, гортанным выдохом. Напрочь забыв о гордости, я начала медленно, почти благоговейно исследовать её плоть. Мой язык скользил по внешним губам, бережно собирая первые капли горячей, прозрачной смазки, а затем перешел к клитору, аккуратно обводя его влажными кругами. Элеонора снова затянулась сигаретой и, не отрывая требовательного взгляда от моего лица, хрипло прошептала:
— Ох… да… У тебя поразительное чутьё, рыжая. Ты действительно чувствуешь, где именно нужно надавить, и с какой силой. Умная, исполнительная сучечка.
Она чуть сильнее развела колени, наклоняя экран телефона так, чтобы поймать в кадр крупный план моего работающего лица.
— Вот так, не сбавляй темп, — её низкий голос вибрировал от подступающего удовольствия, подстегивая меня работать еще яростнее. — Смотри мне в глаза и старайся лучше. Покажи на камере свою преданность. Докажи, что Ольга не зря тобой гордится. Если продолжишь в том же духе, я позволю тебе сегодня кончить… но только тогда, когда сама получу всё до последней капли. Ну же, глубже, Алина! Слизывай всё, до чего дотягиваешься.
Рассудок окончательно покинул меня от этих властных, поощряющих слов, сменившись гипнотическим, сладким оцепенением. Стоя на коленях у её ног, я кожей чувствовала себя вещью — послушным, безупречным орудием для её удовольствия. Я старалась изо всех сил, ловя каждое её слово как высшую награду. Мой язык, распластанный и горячий, раз за разом совершал длинные, тягучие движения снизу вверх — от самой промежности до набухшего, пульсирующего центра её наслаждения. Гостиную заполнили влажные, хлюпающие звуки моих ласок, наглядно доказывающие глубину моей покорности.
Элеонора вальяжно откинулась на спинку кресла, принимая мою изнурительную работу как само собой разумеющееся. Время от времени она лениво, свысока корректировала мои движения, словно дрессировала породистую, голодную суку, знающую свое место.
— Глубже, рыжая… — приказным тоном бросала она, затягиваясь дымом и выпуская его мне на макушку. — Вот так, соси мой клитор сильнее, втягивай его в свой бесстыжий рот. Трахай меня языком, ну же, засовывай свой шлюший язык мне в пизду, не жалей сил!
Я задыхалась, утыкаясь лицом в её горячие, подрагивающие бёдра, ловя ртом каждый её животный стон и жадно впитывая малейшую подсказку. Воздуха критически не хватало, но остановиться я не смела.
— Боже, какой похотливый, ненасытный рот у тебя, сразу видно — шлюшка оголодала без хорошей хозяйки, — с издевкой констатировала она, и эта грязная грубость лишь сильнее кружила мне голову, заставляя течь еще сильнее. — Посмотрите на неё, как она преданно вылизывает соки своей госпожи. Настоящая, чистокровная подстилка. Лижи тщательнее, дочиста, чтобы ни капли мимо твоего подлого рта не упало.
Она делала неторопливый глоток вина, выдерживая паузу, пока я, захлебываясь, продолжала безостановочно ублажать её. В воздухе гостиной завис дурманящий, порочный коктейль: едкий табачный дым, ягодные ноты дорогого алкоголя и острый, мускусный, невыносимо горячий запах её выделений, который теперь толстым слоем покрывал всё моё лицо — подбородок, губы, кончик носа.
Элеонора хладнокровно взяла мой телефон, превращая мою покорность в цифровой компромат и вечный трофей. Смартфон в её руке загорелся, а объектив уставился на меня сверху вниз, словно дуло заряженного пистолета. Она бесцеремонно, до боли запустила пальцы свободной руки в мои рыжие волосы, грубо и жестко зафиксировав мою
Москва-Ростов