Когда судороги Элеоноры утихли, я медленно, с трудом поднялась с колен. Ноги плохо слушались. Мои губы влажно лоснились, а всё тело крупно дрожало от пережитого напряжения и лихорадочного страха перед однокурсницей. Я стояла перед ними совершенно голая, не зная, куда деть взгляд.
Элеонора уже вернула себе привычную маску высокомерного безразличия. Она снова подобрала выпавший мундштук, небрежно затянулась и выпустила в потолок плотное облако дыма, даже не посмотрев в мою сторону.
— Всё, рыжая, на сегодня достаточно, — холодно и обыденно произнесла она, словно отсылала породистую собаку после удачной охоты. — Можешь идти. Одевайся и проваливай. Я позвоню тебе, когда мне снова станет скучно.
Я бросила быстрый взгляд на Кристину. Та медленно убрала телефон в карман, и на её лице расцвела сытая, торжествующая улыбка хищника, который загнал свою жертву в безупречный капкан.
Я начала одеваться, чувствуя, как внутри разрастается странная, мёртвая пустоту. Руки не слушались, пуговицы казались чужими. Я спиной ощущала, как Кристина медленно убирает телефон в карман, а её губы расплываются в сытой улыбке хищника, который загнал меня в безупречный капкан. Но самый страшный удар ждал меня впереди.
Когда я уже была готова сбежать, Элеонора вальяжно открыла сумочку и достала плотную пачку купюр и, даже не считая, небрежно швырнула её на столик. Деньги упали с сухим шуршанием. Точно так же бросают медяки в привокзальном ларьке с сувенирами. В её глазах не было тепла — только холодное, абсолютное доминирование.
— Вот. Твоя оплата за услуги.
Этот жест обжёг меня сильнее, чем её приказы. Я замерла, глядя на хрустящие банкноты, и в груди вспыхнула жалкая, последняя попытка защитить то, что осталось от моей гордости.
— Спасибо... но я не проститутка, — тихо, умоляюще произнесла я. — Для меня это страсть. Мне... мне просто нравится подчиняться вам. Мне нравится прислуживать.
Элеонора посмотрела на меня сверху вниз с уничтожающей, ленивой иронией. Мои слова о чувствах и покорности были для неё лишь глупым лепетом рабыни. Ей не нужна была моя преданность — ей нужно было моё полное падение.
— Дорогая моя, страсть желудок не наполнит, и на красивые вещи её не обменяешь, — её голос прозвучал как смертный приговор моим иллюзиям. — Прими это как признание твоего профессионализма. Деньги делают отношения честными. Они чётко определяют твое место между моих ног. И принимая от меня деньги ты соглашаешь быть моей шлюшкой, исполнять мои капризы и слушать все оскорбления, которые я говорю. Я знаю, что в порыве страсти могу быть очень грубой, и очень надеюсь, что эта сумма сгладит всё и подсластит горечь от моей грубости.
Она не оставила мне выбора. Купюры на столике превращали мой «транс» и моё «удовольствие» в обычный прейскурант. Я медленно протянула дрожащую руку и забрала деньги, чувствуя, как Элеонора окончательно растоптала меня, лишив даже права на романтическое безумие. Она купила меня. Купила мой язык, моё тело, мой позор на камеру её дочери. И самое жуткое — в глубине души, вместе с унижением, я ощутила извращённую гордость от того, насколько высоко она оценила мою работу.
Выйдя из подъезда, я шла по ночной улице в полном, удушающем смятении. Холодный воздух обжигал лицо. Мысли путались в один грязный узел. Я шлюха. Обыкновенная, дешёвая шлюха, которую выставили за дверь после использования, — пульсировало в голове. Но пачка денег в кармане весила слишком много. Сумма была настолько огромной, достойной и пугающей, что она медленно, миллиметр за миллиметром, выжигал во мне прежние моральные ориентиры. Я была рабыней, которой заплатили за идеальную службу. И завтра
Заветная мечта