годами бытовых ссор и горечью развода, Лили искренне любила отца. Между ними не было груза обязательств или старых обид, только чистый, неокрепший инстинкт. С ней можно было говорить прямо. Честно. Просто.
Она замерла перед дверью в комнату Лили и негромко постучала, стараясь, чтобы звук был мягким, а не пугающим.
— Лили? Это Сюзи. Можно войти?
Послышалось приглушённое шарканье, а затем — тяжёлая, давящая тишина, в которой, казалось, можно было услышать, как бьётся сердце. Сюзи шагнула ближе, почти касаясь дверного полотна плечом, и понизила голос до доверительного шепота:
— Лили, милая... Я знаю, что прошлой ночью ты кое-что слышала. Я... я хочу всё объяснить.
Щелкнул замок. Дверь приоткрылась лишь на узкую щелку, в которой показался широко раскрытый, покрасневший глаз. Лили выглядела совершенно измученной: бледная, невыспавшаяся, с растрепанными волосами. Взгляд девушки был затравленным, но в глубине зрачков горел тот же лихорадочный огонь, который Сюзи чувствовала в себе каждое мгновение с начала этой болезни.
— Ладно, — прошептала Лили, отступая назад.
Сюзи осторожно скользнула в комнату и прикрыла за собой дверь. Она видела, как Лили села на кровать, обхватив колени руками ноги. Женщина присела перед ней на корточки, глядя прямо в глаза, и ободряюще улыбнулась:
— Послушай, Лили. Ты слышала всё, что происходило в спальне, и, наверное, сейчас чувствуешь себя так, будто мир сошёл с ума. Но правда в том, что всё оказалось намного проще. Дэвид и я — взрослые люди. Мы оба этого хотели. Точнее, — Сюзи мягко улыбнулась, — Дэвид хотел этого, и он взял то, что ему было нужно. И знаешь что? Я ни о чём не жалею. Абсолютно ни о чём.
Лили сглотнула, её взгляд метнулся к двери, а затем снова вернулся к Сюзи. В её глазах читался страх, смешанный с таким интенсивным любопытством, которое граничило с одержимостью.
— Как это?..
— Это была лучшая ночь в моей жизни, милая, — Сюзи подалась вперёд, и голос её стал густым, почти осязаемым. — Я никогда не чувствовала такой ясности. Вся эта суета, тревоги, вечные попытки быть «правильной» — всё это исчезло. Осталось только одно: осознание того, что ты принадлежишь кому-то сильнее, умнее, властнее. Сейчас я чувствую себя просто прекрасно. Счастливой.
— Нет, — Лили отчаянно покраснела, — я имею ввиду: какой он был? Я слышала, да... но ничего не видела. Эти слова... это звучало грубо. Вам правда понравилось?
Сюзи замерла, вглядываясь в расширенные зрачки Лили. Во взгляде молодой девушки не было ни капли ужаса или возмущения. Вместо этого она увидела голод. Лили не была напугана — она была охвачена жгучей, почти болезненной завистью. Лили не интересовала мораль, она хотела знать в подробностях о том, как Сюзи раздвинула ноги перед её отцом. Она хотела знать, каково это — быть сломленной и присвоенной Дэвидом.
Она смотрела на Лили и не чувствовала ни капли удивления. В её изменённом вирусом сознании всё складывалось в логичную картину: Дэвид был воплощением мужского начала, лучшим мужчиной из всех, кого она знала, и было естественно, что его дочь жаждала его.
Внутри Сюзи боролись два инстинкта. Один, первобытный и властный, требовал немедленно сгрести Лили в охапку и преподнести её Дэвиду, словно самый ценный трофей. Другой, более осторожный, шептал, что спешка всё испортит. Сюзи знала: если Дэвид прикажет ей держать Лили, чтобы он мог взять её, она сделает это не моргнув глазом. Но если она проявит излишнюю инициативу и вызовет его гнев... Нет, рисковать нельзя. Дэвид любит свою дочь как отец, а не хозяин. Пока что.
— Сюзи? — Лили с некоторой опаской смотрела на замершую
Однажды признавшись