женственным. Грудь налилась — соски стали темнее и чувствительнее. А попа... попа была всё такой же большой и круглой, но теперь она была упругой. Яна проводила ладонями по своему телу перед зеркалом и думала: «Я красивая. Я действительно красивая». И впервые в жизни она в это верила.
Мужики больше не сдерживались. Если раньше они только смотрели и иногда позволяли себе «случайные» прикосновения, то теперь они откровенно лапали её при каждой встрече. Она шла по коридору с кастрюлей супа, и чья-то рука ложилась на её попу. Она оборачивалась — Виталик.
— Виталик, руку убери.
— Не могу, Яна, — он ухмылялся, продолжая сжимать её ягодицу. — Она сама липнет. У тебя жопа — просто огонь. Невозможно пройти мимо.
— Огонь? — она приподняла бровь.
— ага. .. ну, очень.
— она закатила глаза. — моя жопа — она — пушка.
— Пушка, — согласился он.
Она шлёпнула его по руке, но улыбнулась и пошла дальше. Через минуту её зажимал в углу Женя. Его руки скользили по её талии, по груди, сжимали соски через тонкую ткань топа.
— Дай пройти, Женя.
— Дай хоть потрогать, Яна. Ты сегодня супер выглядишь — просто хайп.
— Хайп?
— Ага. Так говорят. Ты — хайповая шлюшка.
— Хайповая шлюшка, — повторила она, пробуя слова на вкус. А теперь пусти, у меня суп выкипает.
Он нехотя отпускал, но перед этим успевал залезть рукой под юбку и сжать ягодицу. Она взвизгивала, шлёпала его по плечу, но глаза у неё горели.
— Давалка ты, Яна, — говорил он ей вслед. — Самая настоящая давалка. И это кайф.
— А то, — отвечала она через плечо, поправляя юбку.
Она шла дальше, а он оставался стоять с открытым ртом.
С каждым днём прозвищ становилось больше. Шлюшка. Давалка. Соска — это Коля придумал, потому что она «сосёт лучше любой соски». Фея — это уже сам Коля развил тему: «Ты как фея, только вместо волшебной палочки у тебя рот, и желания ты исполняешь другие». Хуесоска — это Аркадий, когда был пьяный и не мог выговорить ничего сложнее. Станок — это она сама придумала в минуту откровения. И спермоприёмник — но историю этого названия стоило запомнить.
Это случилось после одного из сеансов в Дрочильне, когда она стояла на коленях перед тремя мужиками — Сергеем, Петровичем и Виталиком. Они уже почти закончили, и Петрович, как всегда вежливый, спросил:
— Яна, куда тебе кончить? В ротик? На лицо? На сиськи?
— В ротик, — ответила она, не задумываясь.
Они переглянулись. А потом Петрович заржал — громко, на всю Дрочильню:
— В ротик? У тебя не ротик, Яна. У тебя спермоприёмник. Слышите, мужики? Это теперь так называется. Не рот. Не глотка. Спермоприёмник.
— Спермоприёмник! — подхватил Виталик. — В точку!
Яна улыбнулась — с членом во рту она не могла ответить, — но внутри у неё разлилось тепло. Спермоприёмник. Ей нравилось. Это было грубо. Это было грязно. Это было честно. Это было именно то, чем она стала.
С того дня так и повелось. Когда кто-то спрашивал, куда кончить, она говорила: «В спермоприёмник». И мужики ржали и кончали ей в рот. А она ждала. Не глотала сразу — копила. Ждала, пока рот наполнится до краёв, пока сперма начнёт вытекать из уголков губ. И только потом, по команде — «Глотай!» — делала глоток. Медленно, с чувством, чтобы они видели, как дёргается её горло. И открывала рот, показывая, что пусто. И говорила: «Следующий».
Она любила, когда её называли грубо. Сама просила об этом. Подходила к мужикам в короткой юбке, наклонялась так, чтобы был виден край трусиков,
Иван царевич некрофил