по комнатам, касаясь пальцами подоконников. Заглянула в спальню на первом этаже — большую, с кроватью под балдахином и фрамугой на потолке, через которую лился вечерний свет.
— Здесь, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Камеру — туда. Напротив кровати. И боковой свет — чтобы рельеф читался.
Димка послушно потащил штатив. Он знал: спорить с ней в такие моменты бесполезно. Полина входила в роль режиссёра-постановщика собственного тела, и он был для неё не столько мужем, сколько оператором. И ему это нравилось. Нравилась эта смена ролей, этот молчаливый контракт, в котором она превращалась в диву, а он — в инструмент её самовыражения. Дистанция давала ему место — снаружи, в безопасности. Пока он смотрел со стороны, он мог отдать её кому угодно и не разорваться: рама держала его так же, как держала кадр. Он годами думал, что в этом и есть его сила — умение остаться снаружи. Сегодня он ещё в это верил.
Он разложил свет, проверил баланс белого, сделал тестовый кадр. Полина мелькнула в кадре, бросила на кровать ворох белья, который достала из сумки, и скрылась в ванной.
Димка остался один.
Он сел на край кровати, держа камеру на коленях. Внутри всё вибрировало от предвкушения. Он открыл чат с Сергеем — фотография удостоверения, последнее сообщение: «Выехали, будем в семь. Дорогу найдем».
Чат с Андреем — эмодзи с огнём и поднятый большой палец.
Всё шло по плану.
— --
Баню затопили загодя. Димка натаскал дров, разжёг каменку, залил ароматические масла в воду для пара. Эвкалипт и мята — резкий, прочищающий лёгкие запах. Пока печь гудела, набирая жар, он вернулся в дом.
Полина стояла перед высоким зеркалом в прихожей. На ней был только халат — белый, махровый, перехваченный поясом. Волосы она распустила, они падали на плечи влажными волнами. Она повернулась к нему, и на миг в её взгляде мелькнуло то самое, чего он ждал: лёгкая тень неуверенности.
— Как я выгляжу?
— Как будто собралась взорвать мир, — честно ответил он.
Она хмыкнула, довольная. Подошла, привстала на цыпочки, коротко поцеловала его в губы — сухо, почти по-дружески. От неё пахло гелем для душа и гримом.
— Тогда пошли париться. Пока они не приехали, нужно расслабиться.
— --
В предбаннике было жарко и сумрачно. Маленький оконный проём почти не пропускал света, и единственным источником служила тусклая красная лампа, вкрученная в патрон над лавкой. Димка зажёг её, и комната наполнилась густым, утробным полумраком.
Полина скинула халат и осталась нагой — кружево она оставила в доме, на потом, для тех глаз, что ещё не приехали. Здесь, в пару, ткань была бы враньём, да и жгла бы лямками. Она расстелила простыню, села на широкую деревянную лавку, запрокинув голову, и закрыла глаза.
— Поддай, — попросила она.
Димка плеснул ковш на каменку. Пар взвился к потолку, ударил сухим, обжигающим жаром. Он сел напротив неё, на нижний полок, и какое-то время они молчали, привыкая к температуре.
— Я помню наши первые полгода, — сказал он вдруг, не планируя этого. — Когда мы только начинали искать. Ты так нервничала перед первой встречей, что выпила полбутылки вина и у тебя закружилась голова.
— Я помню, — ответила она, не открывая глаз. — У меня коленки дрожали. Я думала, что это какой-то грязный секрет, который мы унесём с собой в могилу.
— А сейчас?
Она приоткрыла один глаз, посмотрела на него с ленивой усмешкой.
— А сейчас это часть нашего гардероба. Как любимый свитер. Иногда хочется надеть — надеваю.
— Свитер.
— Ага. Тёплый, уютный и чуть-чуть на грани приличий.
Димка рассмеялся, откинувшись на стену. Жар заползал под
Янь