сильно, что ногти впивались в ладони. Но он не чувствовал боли. Он не чувствовал ничего, кроме жара, разлившегося по всему телу, и пульсации, которая билась в висках, в груди, в паху.
Это было неправильно. Это было за гранью всего, что он знал о себе, о Лене, об их браке. Но он не мог остановиться. Не мог отвернуться. Не мог встать и выйти из комнаты, хлопнув дверью, как должен был бы поступить любой нормальный муж.
Потому что он не был нормальным. Не в этот момент. В этот момент он был чем-то другим — существом, которое стоит на пороге и смотрит в бездну, и бездна смотрит в него.
Константин между тем продолжал работу. Его пальцы двигались всё увереннее, всё глубже. Он прорабатывал область вокруг ануса, потом скользнул ниже, к промежности, и его пальцы на секунду коснулись чего-то — края, границы, за которой начиналось другое.
— Свадхистхана, — прошептал он. — Центр удовольствия. Чувствуешь, как она открывается?
Лена не ответила словами. Её ответом было тело — выгнувшаяся спина, раздвинувшиеся бёдра, руки, скользнувшие вниз и ухватившиеся за край дивана. Её дыхание стало прерывистым, рваным, и звуки, которые она издавала, были уже не стонами, а чем-то другим — хриплыми, низкими, идущими из живота.
Она чувствовала. Чувствовала так, как никогда в жизни. Каждая клетка её тела пела, пульсировала, горела. И это горение она принимала за открытие чакр, за подъём энергии кундалини, за духовное пробуждение. Она не понимала — или не хотела понимать — что это было возбуждение. Чистое, концентрированное, невыносимое возбуждение, которое затопило всё её существо и смело все преграды.
Её внутренний голос — тот, который должен был бы сказать «стоп», «достаточно», «это слишком» — молчал. Или, скорее, он говорил, но его слова тонули в шуме крови, в гуле пульсации, в вое того, что она принимала за духовный огонь.
И в этот момент Лена приняла решение. Не разумом — телом. Телом, которое знало, чего хочет, и не собиралось спрашивать разрешения.
Она поднялась на колени. Движение было резким, почти порывистым, и Константин отдёрнул руки, как будто обжёгся. Лена стояла на четвереньках, её груди свисали вниз, покачиваясь, волосы упали на лицо. Она обернулась через плечо — на Константина, и её глаза были безумными, расширенными, горящими.
— Дальше, — сказала она. — Я хочу дальше.
Её руки скользнули назад. Пальцы легли на ягодицы — свои собственные — и она раздвинула их. Широко. Без стеснения, без колебаний, без остатка. Она открылась перед Константином — полностью, безраздельно, как открываются двери храма перед верующим.
— Работай с муладхарой, — сказала она, и голос её дрожал. — Прямо. Не вокруг. Прямо.
Константин замер. Его руки висели в воздухе, пальцы были растопырены, как будто он не знал, куда их деть. Его лицо — всегда такое спокойное, такое контролируемое — исказилось, и на нём проступило что-то, чего Максим раньше не видел. Желание? Страх? И то, и другое?
— Лена, — произнёс он, и голос его был хриплым, незнакомым. — Ты уверена, что готова? Это... это не просто практика. Это...
— Я готова, — перебила она. — Я никогда не была так готова к чему-либо в своей жизни.
Максим смотрел. Его жена — женщина, с которой он прожил двадцать лет, чьё тело он знал так же хорошо, как своё собственное, — стояла на четвереньках перед другим мужчиной, раздвинув ягодицы, предлагая себя без остатка. И в её голосе не было ни капли стыда. Только жажда. Голод. Потребность.
Он должен был остановить это. Встать, подойти, взять её за руку, увести в спальню, закрыть дверь. Он
Как я люблю женщин