Мне было восемнадцать лет, когда я по-настоящему испытал страсть к женщине. Моей сестре тогда было четырнадцать, отцу — сорок четыре, а маме — тридцать четыре. Мама была моложе отца ровно на десять лет. Она всегда казалась моложе своих лет — высокая, стройная, с длинными загорелыми ногами и упругой грудью третьего размера. Но в последнее время в её движениях появилась какая-то тихая усталость, а в глазах — мягкая, почти незаметная грусть. Отец пропадал в командировках месяцами, и мама всё чаще оставалась одна в большой квартире. Я только что вернулся из трудового лагеря — загорелый, с непривычно широкими плечами и руками, огрубевшими от работы. Девчонки из ПТУ, с которыми я успел переспать за последние месяцы, научили меня, что женщина — это не просто «мама» или «тётя». Это запах, тепло, влажность и звук, от которого перехватывает дыхание.
В начале августа отца срочно отправили на Урал на шесть месяцев. Отказаться он не мог. Мы остались с мамой вдвоём. В пятницу, получив отпускные, она после обеда сказала коротко: «Собирайся. Поедем на дачу». Голос был спокойный, но я заметил, как она быстро отвела взгляд.
Дачный домик встретил нас жарой и густым ароматом переспелых яблок и груш. Пока я растапливал баню и носил воду, мама переоделась в старый цветной купальник — тот самый, который она обычно надевала, когда работала в саду. Она всегда выглядела моложе своих тридцати четырёх. Высокая, стройная, с длинными загорелыми ногами и узкой талией, которая плавно переходила в довольно широкие бёдра. Даже в старом, слегка выцветшем купальнике было видно, насколько упругой осталась её грудь третьего размера — тяжёлая, но всё ещё высокая, с тёмными, чётко очерченными сосками, которые сейчас проступали сквозь тонкую ткань. Волосы она собрала в небрежный пучок, из которого выбивались несколько прядей, прилипших к влажной от жары шее. За последние месяцы в её фигуре появилась едва заметная мягкость — не полнота, а именно женская, зрелая округлость бёдер и живота, которая делала её ещё более притягательной. Я невольно ловил себя на том, что смотрю дольше, чем нужно. Я отгонял эти мысли. Это же мама. Но тело уже не слушалось.
Проработав на чердаке бани почти два часа, я сел отдохнуть у открытого смотрового окошка. Жара стояла тяжёлая, в воздухе плавился запах нагретого дерева, смолы и пота. Я вытер лоб и случайно посмотрел в сторону флигеля.
Мама стояла на его чердаке. Дверь, выходящая на нашу сторону, была распахнута. Я видел её длинные ноги, цветной треугольник плавок, стянутый шнурками, и голый живот, блестевший от пота. Грудь тяжело поднималась и опускалась. Лица не было видно, но по тому, как она застыла, я понял — она смотрит куда-то в сторону соседей.
Я прищурился.
За кустами сирени, на их участке, соседка — пышная женщина лет сорока — стояла раком, опираясь о старую скамейку. Муж, крепкий, с татуировками на плечах, жёстко входил в неё сзади. Каждый толчок отдавался громким, влажным звуком. Женщина стонала открыто, не стесняясь дачного воздуха, выкрикивая: «Да, еби меня... глубже, сука...». Он шлёпал её по широким ягодицам, оставляя красные следы, и она только сильнее выгибала спину, подставляясь. Потом он вытащил член, развернул её и посадил сверху. Она сама начала двигаться, тяжело опускаясь на него, а он держал её за бёдра и смотрел, как входит и выходит его мокрый хуй.
Даже на расстоянии было видно, насколько красиво она сложена. Длинные ноги, слегка напряжённые от того, что она стояла на цыпочках, узкая талия и тяжёлая, округлая грудь, которая тяжело поднималась и опускалась. Купальник плотно облегал её
Познакомился