лобок, обозначая чёткий треугольник, а когда она чуть повернулась, стало видно, насколько упругими остались её ягодицы — широкие, но подтянутые, с красивой ложбинкой между ними. Кожа на животе и бёдрах блестела от пота, и я невольно отметил, насколько гладкой и бархатистой она была — без единого лишнего движения, просто женское, зрелое тело, которое последние месяцы явно не хватало мужских рук. Я смотрел, не дыша. Член мгновенно налился кровью, стал тяжёлым и горячим, упёрся в шорты. Я почувствовал, как из головки вытекла первая капля, и ткань стала липкой. Сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно на всём участке.
И тут я снова посмотрел на маму.
Она всё так же стояла у открытой двери. Но теперь одна рука лежала на балке, а вторая... вторая была глубоко засунута в плавки. Пальцы двигались быстро, жадно. Она чуть согнула ноги в коленях, приподнялась на цыпочки и начала двигать бёдрами навстречу собственной руке. Плавки мешали — она резко дёрнула шнурок на правом бедре. Узел распустился. Цветная ткань сползла, и я увидел чёрный, густо заросший треугольник её лобка. Мама уже не сдерживалась. Два пальца уходили в неё по самые костяшки, выходили мокрые, блестящие, и снова входили. Даже с этого расстояния было видно, как по внутренней стороне бедра стекает густая белая слизь. Она прикусывала губу, глаза полуприкрыты, а бёдра мелко дрожали. Иногда она замирала, сильно надавив пальцами внутрь, и тогда её живот напрягался, а грудь вздрагивала.
Я не мог отвести взгляд. Внутри всё перевернулось. Это была моя мама. Та самая, которая готовила мне обед, гладила рубашки, целовала на ночь в лоб. И сейчас она стояла с задранным купальником, трахала себя пальцами и смотрела, как трахают соседку. От этого зрелища у меня кружилась голова. Я хотел отвернуться — и не мог. Хотел спуститься и сделать вид, что ничего не видел — и не мог. Член пульсировал так сильно, что было больно. Я невольно сжал его через шорты и тут же отдёрнул руку, будто обжёгся. «Это же мама... — стучало в висках. — Мама. Что со мной? Что со мной происходит?»
Но тело отвечало честнее. Я представил, как подхожу к ней сзади, обнимаю за талию, провожу рукой по мокрому от пота животу, опускаю ниже... и тут же отогнал эту мысль с такой силой, что даже дёрнулся. Но она вернулась. Снова и снова. Я видел, как мама ускоряет движения, как её бёдра начинают подрагивать крупной дрожью. Она уже не просто трогала себя — она ебала себя рукой, жадно, глубоко, с тихими, сдавленными стонами, которые долетали до меня вместе с ветерком. Её голова откинулась назад, губы приоткрылись, и я увидел, как по щеке скатилась одинокая слеза — то ли от напряжения, то ли от долгого, слишком долгого одиночества.
Она кончила внезапно. Всё тело резко выгнулось, колени подогнулись, а рука замерла глубоко внутри. Из неё вырвался низкий, грудной стон, который она попыталась заглушить, прикусив губу. Несколько долгих секунд она стояла так — дрожащая, с пальцами по самые костяшки в собственной пизде, пока по ногам не потекло несколько густых капель. Потом медленно вытащила руку, поднесла пальцы к лицу и, глядя куда-то в пространство, облизала их. Один за другим. Жадно. Будто это было самое вкусное, что она пробовала за последние годы.
И только тогда она открыла глаза.
Прямо на меня.
Увидев меня, она резко присела, схватила плавки и прижала их к себе, сидя на корточках. В глазах был настоящий ужас, стыд и что-то ещё — тёмное, испуганное и одновременно голодное. Секунду мы
Анальный террор