смотрели друг на друга. Воздух между нами будто сгустился.
— Мама... баня уже готова, — тихо сказал я. Голос сорвался. — Пошли мыться.
Она чуть заметно кивнула. Я развернулся и спустился, чувствуя, как дрожат ноги. Взял в домике мыло, мочалки, полотенца и пошёл в баню. Подложил ещё дров, нагнал густого, тяжёлого пара. Минут через пять скрипнула дверь в предбаннике. Мама закрыла её на крючок и задвинула деревянный засов. Я понял — мы будем мыться вместе. И не только мыться.
Я сидел на полке, когда она вошла в предбанник. В углу, где стояли мешки с пшеницей и сеном, она села, всё ещё в купальнике. Подняла на меня глаза — умоляюще-испуганный взгляд. Я понял: она боится, что я расскажу отцу. Боится, что теперь буду смотреть на неё как на грязную женщину. Боится самой себя.
Я подошёл, присел рядом и обнял её за плечи.
— Ну что ты, мама... — голос вышел хриплый. — Я же люблю тебя. То, что знаешь ты и то, что видел я — это знаем только мы двое. Это наша вечная тайна. Никто никогда не узнает. Никто.
Она вдруг крепко обхватила меня за шею, прижалась лицом к моей груди и прошептала дрожащим, надломленным голосом:
— Спасибо, родной... Это позор... Если кто-то узнает... Я не знаю, что со мной происходит. Я так давно никого не чувствовала... Но я верю тебе. И я... я в большом долгу перед тобой...
Она начала пылко целовать мою шею, щеки, потом губы — отчаянно, жадно, будто боялась, что я оттолкну. Я ответил. Поцелуи становились глубже, мокрее, с тяжёлым дыханием. Я обнял её за талию и прижался всем телом. Она сидела на мешке, чуть откинувшись назад. Я стоял между её раздвинутых ног, и мой твёрдый, пульсирующий член упёрся прямо в её лобок через тонкую ткань плавок. Она почувствовала это и тихо, почти беззвучно застонала мне в губы.
Я развязал лифчик и снял его. Передо мной открылись две тяжёлые, но всё ещё упругие груди. Они слегка обвисали под собственным весом, но соски смотрели вверх — тёмно-коричневые, уже твёрдые и набухшие. Кожа на груди была светлее, чем на плечах и руках, с едва заметными голубыми венками. Я опустил взгляд ниже. Чёрный, густо заросший треугольник лобка контрастировал со смуглой кожей бёдер. Полные половые губы уже разошлись, и между ними блестела прозрачная густая смазка. Бёдра у мамы были широкими, сильными, с красивой округлостью, которая переходила в довольно упругие ягодицы. Всё её тело сейчас говорило о желании — от напряжённых сосков до слегка подрагивающих коленей. Я наклонился и стал целовать их, сосать, слегка покусывать. Мама запрокинула голову и прижала мою голову к груди обеими руками.
— Сынок... — прошептала она дрожащим голосом.
Я потянул за шнурки плавок с обеих сторон. Ткань упала на пол. Чёрный треугольник её лобка, влажные, набухшие половые губы, из которых уже стекала смазка. Она была готова. Совершенно открыта для меня.
Я быстро стянул шорты. Мой член выскочил наружу — восемнадцать сантиметров твёрдой, толстой плоти с набухшей багровой головкой. Мама посмотрела на него снизу вверх и облизнула губы.
— Такой большой... — тихо сказала она.
Я лёг на неё, поймал её губы своими и, целуя, направил член к входу. Головка упёрся в горячие, мокрые складки. Я начал осторожно входить. Мама ойкнула и прошептала мне прямо в ухо, голос дрожал от напряжения и желания:
— Родной... потихоньку, пожалуйста. У меня очень узкая... Я давно никого не принимала... Давай я сама.
Она обхватила меня ногами за спину, пятками упёрлась мне в ягодицы и начала медленно,
моя девушка