Автобус выплюнул нас на пыльную парковку, огороженную ржавым шлагбаумом, и тут же укатил обратно в город — как будто боялся, что мы передумаем и попросимся назад. Солнце только-только поднялось над сопками, но воздух уже дрожал от жары. Пахло сухой травой, разогретым асфальтом и чем-то сладковатым — может, полынью, может, чьими-то духами. Я стоял у открытого багажника, пытаясь натянуть лямку рюкзака на плечо, и уже чувствовал, как футболка прилипает к лопаткам.
Народ высыпал из автобуса, как горох из банки: кто-то потягивался, кто-то сразу закурил, кто-то доставал телефоны — проверить, есть ли связь. Связи почти не было, и это уже вызывало тихую панику у девчонок. Парни держались бодрее: хлопали друг друга по плечам, гоготали, матерились вполголоса. Обычная студенческая группа, двадцать человек, многие знакомы ещё с первого курса, а я тут немножко чужой. Не потому что не общаюсь, а потому что всегда немного в стороне. Сам так привык.
Виктор стоял чуть поодаль, у бетонного ограждения, и курил. Высокий, жилистый мужик с седым ёжиком волос и красноватым, обветренным лицом. На вид — типичный инструктор или бывший военный, который нашёл себя в турпоходах. Руки большие, пальцы короткие и толстые, как сосиски. Одет в выцветшую камуфляжную футболку и старые берцы, которые видали ещё, наверное, Афганистан. Он смотрел на нас, как пастух на стадо: спокойно, оценивающе, без лишней сентиментальности.
— Строиться не будем, — сказал он громко, и все постепенно притихли. — Но слушать сюда. Вода у всех есть?
Народ закивал.
— Я спрашиваю: вода у всех есть? — повторил он с нажимом. — Потому что через час захотите пить, а у меня для каждого лишней фляги нет. И если у кого-то одна бутылочка по ноль-пять — лучше сразу возвращайтесь в город. До вершины четыре-пять часов ходу (зависит от того, как будете), солнце жарит, по́том выйдете, как из душа.
— У всех есть, Виктор Палыч, не переживайте! — крикнул кто-то из парней.
— Я не Палыч, я Петрович, — поправил он без улыбки. — Запомнили? И ещё: от группы не отходить. В лесу заблудиться — раз плюнуть. Если кому-то плохо — сразу говорите мне или Екатерине Игоревне. Мы идём первыми. Вопросы?
Вопросов не было. Я переступил с ноги на ногу и вдруг понял, что Виктор Петрович уже не смотрит на группу — его взгляд сместился куда-то правее, в сторону автобуса. И что-то в его лице неуловимо изменилось: глаза сузились, рот чуть приоткрылся. Он смотрел так, как смотрят на витрину с дорогим алкоголем: с желанием, приправленным знанием того, что тебе это, вообще-то, не по карману.
Я обернулся.
Из автобуса выходила моя мама.
Она выходила не так, как все: не спрыгнула на землю, не зацепилась рюкзаком за поручень, не выругалась на жару. Она спустилась медленно, плавно, как актриса на сцену, которой не нужно никуда спешить, потому что зал и так смотрит только на неё.
Обтягивающие джинсовые шорты. Очень короткие. Даже слишком короткие — они заканчивались ровно на той границе, где ягодица перестаёт быть просто ягодицей и становится чем-то, что мужчинам снятся в мокрых снах. Тонкая белая футболка без лифчика, сквозь которую просвечивали соски — два тёмных, отчётливых кружочка на ткани. Светлые волосы до плеч, чуть влажные после умывания. Полные, блестящие от гигиенической помады губы. И взгляд — лёгкий, почти рассеянный, но с той самой блудливой искрой, которую я научился распознавать задолго до того, как понял, что это такое.
Она оглядела парковку, задержалась взглядом на Викторе Петровиче, потом на мне, потом снова на Викторе Петровиче — и улыбнулась. Просто так. Солнцу. Утру. Жизни.
Одна