— Может, ей просто жарко? — робко предположила Аня, тихая и пухленькая, которая всегда старалась всех оправдывать.
— Жарко всем, — отрезала Лена. — Но я же не хожу с голой жопой и сосками навыкат. Это называется «сексуальная провокация». И знаешь, для кого? Для наших парней. Для Виктора Петровича. Для любого, у кого есть член и хоть капля тестостерона! Ей нужно мужское внимание, и она его получает. Посмотри, как Димка смотрит. У него сейчас слюна закапает.
— Димка на всё, что шевелится, смотрит, — фыркнула Оля.
— Неправда. На меня он так не смотрит, — сказала Лена с такой интонацией, что стало ясно: это-то её и бесит. — На тебя не смотрит. На Аньку не смотрит. А на мамашу Санину смотрит. Потому что она ведёт себя как... как... не знаю даже, как это назвать.
— Как шлюха, — спокойно сказала четвёртая девушка, Таня, которая до этого молчала. Таня была самой красивой из них — высокая, с холодными голубыми глазами и длинными тёмными волосами. И самой опасной. Потому что говорила она редко, но всегда точно в цель.
Все замолчали. Лена ухмыльнулась.
— Ладно, — сказала она. — Посмотрим, как она себя поведёт на привалах. Если начнёт нагибаться и завязывать шнурки по десять раз — значит, я права.
Девушки рассмеялись. Я стоял в трёх метрах и делал вид, что перешнуровываю кроссовок. Внутри меня было два чувства. Первое: жгучий, почти тошнотворный стыд за мать. Второе: такое же жгучее, тёмное желание, чтобы всё это продолжалось. Чтобы на неё смотрели. Чтобы обсуждали. Чтобы хотели. Потому что если на неё смотрят другие, значит, я не один такой. Значит, моё влечение не безумно. Оно просто... человеческое. Так бывает. Так должно быть.
— Александр! — голос матери выдернул меня из оцепенения.
Я вздрогнул и поднял голову. Она стояла у начала тропы и махала мне рукой.
— Ты идёшь? А то мы тут уйдём, а ты останешься парковку сторожить.
Парни загоготали. Я пробормотал что-то вроде «иду, иду» и закинул рюкзак на плечо.
— Ну-ну, — он хлопнул меня по плечу и понизил голос до заговорщицкого шёпота: — У тебя мать вообще огонь. Я бы такую... — он осёкся, усмехнулся и добавил: — Ладно, молчу.
И пошёл вперёд, насвистывая какую-то мерзкую мелодию. Я смотрел ему в спину и представлял, как бью его головой о бетонное ограждение. Потом представил, как его руки обхватывают бёдра моей матери. И второе изображение было ярче.
Группа начала вытягиваться в цепочку. Впереди шёл Виктор Петрович. За ним — мама. Солнце подсвечивало её волосы, делая их почти белыми. Футболка прилипла к пояснице, обрисовывая позвоночник и два аккуратных крыла лопаток. Шорты впились в бёдра так, что, казалось, ещё немного — и ткань лопнет. Она шла, слегка покачивая бёдрами, и её ягодицы, огромные, круглые, упругие, колыхались в такт шагам, как два налитых водой шара.
— Я не могу, — услышал я сдавленный шёпот Серёги где-то за спиной.
— Ты только на старте, — ответил ему Дима. — Терпи. Впереди ещё три часа такой красоты. И привалы.
— Если она на привале нагнётся, я встать не смогу, — честно предупредил Серёга.
— Тогда не вставай. Будет повод остаться и подрочить в кустах.
Они тихо заржали.
Я шёл и смотрел на мать. На её мощные бёдра. На её круглую литую задницу. На влажное пятнышко между лопаток. На то, как Виктор Петрович иногда оборачивается и что-то ей говорит, а она смеётся и поправляет волосы.
Напрасная надежда 2.