принесла мне папку с документами. Когда я взял её, наши пальцы встретились. Она не отдёрнула руку сразу. Задержала. Я почувствовал тепло её кожи и лёгкую дрожь. Она наклонилась чуть ближе, чем нужно, и я увидел, как под блузкой затвердел сосок. Запах её кожи стал сильнее. Она тихо сказала:
— Если понадобится что-то ещё... я могу задержаться. Сколько нужно.
Голос был спокойный. Но глаза — нет. В них было и вызов, и просьба, и страх одновременно.
Я молчал секунду дольше, чем следовало.
— Спасибо, Дарья. Учту.
Она выпрямилась, убрала руку, но перед этим чуть провела пальцем по моей ладони. Совсем чуть-чуть. Потом вышла, слегка покачивая бёдрами. Я смотрел ей вслед и думал о том, как эта попа будет выглядеть, когда я буду держать её обеими руками и трахать сзади.
Я начал узнавать о ней больше, чем следовало. Она вышла замуж в двадцать один, почти сразу после того, как забеременела. Павел тогда казался ей «взрослым и надёжным». Она бросила институт, родила сына. Сейчас мальчику шесть. Они переехали в этот город полгода назад — «для карьеры мужа». Павел пропадал в командировках по две-три недели. Когда он был дома, они почти не разговаривали. Секс, по её словам (она обмолвилась однажды вечером, когда мы остались вдвоём допоздна), «стал редкостью и очень... правильным». Она не кончала с ним уже больше года.
— Я иногда чувствую себя невидимой, Максим Александрович, — тихо призналась она тогда, глядя в окно. — Как будто я уже не женщина. Просто... мама и жена. А я ещё хочу быть женщиной.
Она не смотрела на меня, когда говорила это. Но я услышал в её голосе то, что она сама, наверное, боялась признать: голод. Голод по вниманию. По тому, чтобы её желали. По тому, чтобы её брали.
Я тоже начал сходить с ума.
Вечер корпоративa по случаю закрытия тендера выдался тёплым и тяжёлым. Мы поехали компанией на моей машине: я, Дарья, Ольга, Иван Семёнович и Артём. Заехали за Дарьей последними.
Когда она вышла из подъезда, я чуть не выругался вслух.
На ней было чёрное платье, которое сидело так, будто его на неё налили. Короткое, облегающее, с глубоким вырезом спереди почти до пупка. Грудь тяжело и красиво двигалась при каждом шаге. Когда она села на заднее сиденье рядом со мной, платье задралось, и я увидел чёрные чулки в крупную сетку и широкую кружевную резинку на голой коже бёдер. Высокие шпильки. Волосы распущены. Макияж ярче обычного — стрелки, тёмные тени, ярко-красная помада. Она пахла ванилью, кожей и чем-то возбуждающим, животным.
В машине я открыл шампанское. Мы пили из пластиковых стаканчиков. Дарья смеялась, шутила с Артёмом, но я чувствовал — она вся наэлектризована. Её бедро время от времени прижималось к моему. Когда машина проезжала неровности, её грудь колыхалась, и я видел, как под тонкой тканью платья затвердевают соски. Она не пыталась прикрыться. Наоборот — иногда слегка выгибалась, будто проверяя, смотрю ли я.
Я был твёрд так, что болело. И ненавидел себя за это. Жена дома. Дети. А я сижу рядом с чужой женщиной и хочу прижать её к сиденью и трахнуть прямо здесь, не снимая чулок.
В клубе Денис сразу забрал её в танец. Он был моложе, спортивнее, улыбался шире. Обнимал за талию, прижимал к себе, руки спускались на бёдра, потом ниже. Дарья улыбалась, двигалась красиво, но я видел: она не расслаблена. Она всё время искала меня глазами. Даже когда Денис прижал её к себе и его ладонь явно легла ей на попу, она смотрела на меня через его плечо. В её
Незабываемая ночь