нём, и каждый толчок отдавался в ней волной жара. Она чувствовала, как приближается оргазм — не такой, как раньше, не взрывной, а медленный, глубокий, растекающийся от низа живота к кончикам пальцев. Она кончила с тихим стоном, запрокинув голову, и её тело сжалось вокруг него, и он застонал в ответ.
— Боже... — выдохнул он. — Ты... ты...
Слов не хватило. Он кончил — сильно, с хриплым выдохом, и его руки наконец сжали её бёдра по-настоящему, притягивая ближе, глубже. Она чувствовала, как он пульсирует внутри неё, и это ощущение было правильным. Завершённым.
Она слезла с него и легла рядом. Несколько минут они лежали молча, глядя в потолок, где в зеркале отражались два сплетённых тела. Потом он встал, оделся — медленно, не глядя на неё. Подошёл к двери, остановился. Обернулся. В его взгляде было что-то, чего она не видела раньше, — уважение, смешанное с тихой благодарностью.
— Если что-то понадобится, — сказал он, — я внизу.
— Спасибо, — ответила Рита. — За ключ. За вино. За всё.
Он кивнул и вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.
Рита осталась одна. Она лежала на кровати, голая, с раскинутыми ногами, и смотрела в зеркало на потолке. Оттуда на неё смотрела женщина — с мокрыми волосами, с раскрасневшимися щеками, с каплей чужой спермы на бедре. И эта женщина улыбалась.
Она встала, подошла к окну, отдёрнула штору. За окном была стоянка, неоновая вывеска «Приют», и где-то там, в баре на первом этаже, Пётр и Лёха сидели за столиком и, может быть, уже собирали друзей.
Рита повернулась к зеркалу на стене. Посмотрела на себя — долго, внимательно. Провела рукой по животу, по груди, по шее. Она была готова. Не к мужу. Не к Петру. Не к Лёхе. К себе. К той женщине, которой она стала за эти сутки. К той, которая сама решает, с кем быть. Чьё тело — дар, а не разменная монета.
Она взяла с тумбочки бутылку вина, налила бокал. Сделала глоток. Вино было терпкое, красное, и оставляло на языке долгое послевкусие. Она села в кресло у окна, закинула ногу на ногу и стала ждать.
Два часа. У неё было два часа, чтобы побыть одной. А потом — ночь. Ночь восхищения и кайфа. Ночь, которую она заслужила.
Она улыбнулась своему отражению и подняла бокал.
— За меня, — сказала она вслух. — За ту, кем я стала.
* * *
Бокал опустел. Рита поставила его на подоконник и потянулась — долго, с наслаждением. Тело было расслабленное, тёплое, ещё хранящее память о тёплых руках владельца. Но ночь не закончилась. Она только начиналась.
Она встала с кресла и прошлась по номеру — босиком, голая, не стесняясь зеркал. Ей нравилось смотреть на себя — со всех сторон, под разными углами. Женщина после секса. Женщина, которую хотели. Женщина, которая хочет ещё.
Шкаф стоял у стены — большой, дубовый, с потёртой резьбой на створках. Рита потянула за ручку. Дверца открылась с тихим скрипом.
И Рита замерла.
Это был не шкаф. Это был филиал секс-шопа.
На плечиках — плотными рядами — висели корсеты. Чёрные, красные, бордовые, белые. Кружевные, кожаные, атласные. С косточками, с шнуровкой, с застёжками-крючками. Ниже — полки, забитые чулками — прозрачными, с силиконовой резинкой, с узором, со швом. Ещё ниже — топы, мини-юбки, трусики — стринги, танга, бразилиана, откровенные, как сама идея греха. И на дне — обувь. Каблуки — от элегантных шпилек до откровенных платформ, на которых работают только на шесте или на трассе.
Рита стояла перед открытым шкафом и молчала. Она видела такое раньше — в магазинах, в
Я и тетя Катена