тяжёлое. Светлое, как будто кто-то протёр стекло. Запах — был. Тот самый, сладковатый, жирный. Но слабый. Далёкий. Не удар, не кулак. Шёпот. Эхо. Чума уходила. Не ушла. Уходила. Как зверь, который наелся и засыпает, и ещё дышит, и ещё опасен, но — засыпает.
— Город, — сказал брат Франческо. Голос тихий. — Живой?
— Может быть, — ответила Клара.
— «Может быть», — повторил он. — Это слово я слышу от вас каждый день. «Может быть». Не «да». Не «нет». «Может быть». — Он усмехнулся. Впервые. Горько, как незрелый виноград. — Может быть, это — единственное честное слово. В мире, где Бог молчит, «может быть» — это больше, чем «да» и «нет». Это — дверь.
— Дверь, — подтвердила Клара. — Откроем?
Ворота Сан-Фредиано были открыты. И — стража. Двое. Не в латах, в штатском, с дубинами, но — стража. Живая.
— Стойте, — сказал один. — Откуда?
— С юга, — ответила Клара. — Из деревни. Медичи.
— Медичи? — Он посмотрел. Оценил. — Здоровы?
— Здоровы.
— Входите. Не подходите к больным. Если есть. — Пауза. — Мало. Очень мало. Может, десяток. На весь город. — Он помолчал. — Раньше — сотни. Каждый день. Сейчас — десяток. Может, меньше. Мор уходит. — Он перекрестился. — Слава Богу.
— Слава Богу, — повторил брат Франческо. Автоматически. Но — с чувством. С чем-то, что было не привычкой, а — правдой. Впервые за шесть недель — с правдой.
Мы вошли. В город. В Флоренцию. В город, который был — могилой, и стал — может быть — городом живых.
Улицы. Те же улицы, по которым я ходил шесть недель назад, с Виолеттой, с Кларой, в поисках пергамента. Те же камни, те же стены, те же дома. Но — другие. Не пустые. Не мёртвые. Живые. Не так, как до чумы, нет. Не так, как было. Но — живые. Женщина у колодца, с ведром, с лицом, усталым, но — живым. Ребёнок, бегущий по мостовой, с криком, с смехом, с жизнью. Мужчина, несущий доски, на плече, для ремонта, для стройки, для жизни. Собака, худая, с торчащими ребрами, но — живая, бегущая, виляющая хвостом.
И — тела. Ещё. Не убранные. Не похороненные. Два, на углу Виа деи Серви, лежащие у стены, как спящие, только не дышащие. И запах. Слабый, но — есть. Эхо чумы, которое ещё не рассеялось, ещё не ушло, ещё напоминало: я была. Я здесь была. Я ушла, но след — остался.
— Город жив, — сказала Клара. Голос стальной, но в стали — трещина. Не от боли. От узнавания. Она узнавала улицы, дома, камни, и в узнавании была боль, потому что узнавание — это память, а память — это жизнь, и жизнь — боль, когда то, что узнаёшь, — изменилось. — Жив. Но — другой. Не тот, что был. Другой.
— Другой, — повторил я. — Но — живой.
Мы шли. По Виа деи Кальцайоли, которая была — центральной, главной, живой. Лавки. Закрытые, многие. Выбитые стёкла, выбитые двери. Но — открытые. Некоторые. Булочная, с хлебом, с запахом, который был — лучше любого запаха, лучше любого вина, лучше любого секса. Запах хлеба. Жизни. Аптекарь, старый, с маской, набитой травой, которая висела на гвозде, за прилавком, с бутылочками, с мазями, с глазами, которые были красными, но — живыми. Продавец овощей, с капустой, с луком, с чесноком, с лицом, на котором была усталость, но — не отчаяние. Усталость человека, который пережил и — продолжает.
Апрельская командировка