пергамент. — Я помню. Вы отвели меня. К сёстрам. Когда Лючия... — Она не сказала «умерла». Не произнесла. — Когда Лючия ушла. Вы держали меня за руку. Маленькую, грязную, холодную. И отвели. И оставили. — Пауза. — Я не забыла.
— Я не забывал тебя.
— Знаю. — Она смотрела на меня. Тёмные глаза, большие, глубокие, с тем знанием, которое бывает у детей, которые потеряли слишком много, чтобы быть детьми. — Сёстры хорошие. Кормили. Учили. Молились. Но... — Она замолчала. Искала слово. Не нашла. Просто — стояла, и в её молчании было всё то, чего она не могла сказать: что сёстры — не мать, что молитвы — не тепло, что еда — не дом, что она — одна, среди живых, и живые — чужие.
— Бьянка, — сказал я. — Ты — не одна.
— Нет?
— Нет. — Я протянул руку. Она посмотрела. На руку. На меня. И в её глазах, тёмных, глубоких, что-то шевельнулось. Не доверие. Не надежда. Что-то меньшее. Тень. Тень того, что может стать надеждой, если дать время. Если не спугнуть. Если — держать.
Она взяла руку. Маленькая, холодная, как тогда, когда я вёл её к сёстрам. Я сжал. Она — нет. Но — не отдёрнула. И мы стояли, в дверях палаццо, в свете фонаря, и ночь была тёмной, и город был тихим, и где-то далеко собака лаяла, и мы стояли, и между нами — рука, и в руке — всё.
— Входи, — сказал я.
Она вошла. В зал. Тёмный, пыльный, пустой. Клара встала. Смотрела. Зелёные глаза, спокойные, оценивающие. Потом — подошла. Молча. Опустилась на колени. Перед девочкой. Чтобы быть на одном уровне. Чтобы не сверху, не снизу. Рядом.
— Бьянка, — сказала Клара. — Я — Клара. Это — мой дом. Теперь — твой.
Бьянка смотрела на неё. Долго. Оценивала. Как женщина оценивает женщину, не как мужчина: не тело, не красоту. Силу. Тепло. Опасность. Безопасность. Клара прошла проверку, или нет, но Бьянка кивнула. Один раз. Коротко. И Клара встала, и взяла её за плечо, и повела внутрь, к огню, к теплу, к жизни.
Брат Франческо стоял у двери. С фонарём. С лицом, на котором было — усталость и что-то другое. Удовлетворение. Не гордость. Сделал. Привёл. Соединил.
— Откуда ты её взял? — спросил я.
— В Санта-Мария-Новелла. Доложил епископу. О монастыре Святого Августина. О Михаэле. Епископ слушал. Молчал. Потом — спросил: «Сколько выживших?» Я ответил: «Мало». Он — кивнул. — Брат Франческо помолчал. — Потом — пошёл к сёстрам. Бьянка сидела в трапезной. Одна. Все остальные — спали. Она сидела и смотрела на свечу. Не молилась. Не ела. Смотрела. — Пауза. — Я сказал: «Брат Лука вернулся. Во Флоренцию. В палаццо Медичи». Она — встала. Без слова. Встала и пошла. — Он посмотрел на меня. — Я не вёл её. Она — шла. Сама. К тебе.
— Зачем?
— Не знаю. Может — потому что ты — единственный, кто держал её за руку, когда мир рушился. Может — потому что ты — единственный, кто обещал. Может — потому что ты — единственный, кто — вернулся. — Он перекрестился. — Все остальные — не вернулись. Отцы, матери, братья, сёстры. Никто не вернулся. Ты — вернулся. И она — пришла.
Я смотрел на Бьянку, которая сидела у огня, и Клара рядом, и Клара расчёсывала её волосы, как Виолетта расчёсывала волосы Никколо, и Бьянка сидела, неподвижная, и глаза её были закрыты, и может быть впервые за шесть недель — расслабилась. Не уснула. Расслабилась.
моя подруга