Тело, которое было натянуто, как струна, отпустило, и струна зазвучала, тихо, низко, и звук был — жизнь.
— Брат Франческо, — сказал я. — Епископ. Что решил? О монастыре?
— Монастырь — передаётся епархии. Брат Ансельмо, сиенец, остаётся настоятелем. Двое новичков, которые пришли, — остаются. Монастырь будет жить. Маленький, бедный, но — живой. — Пауза. — Епископ спросил о тебе. «Брат Лука?» Я сказал: «Жив. Здоров. Пишет». Епископ — помолчал. Потом — сказал: «Пусть пишет. Может, его слова — полезнее наших молитв». — Брат Франческо усмехнулся. — Епископ. Сказал. Что слова писаря — полезнее молитв. — Он покачал головой. — Мир перевернулся.
— Мир не перевернулся, — ответил я. — Мир — упал. И поднимается. И когда поднимается — переворачивается. И то, что было сверху, — снизу. И то, что было снизу, — сверху. Мы — снизу. Писари, служанки, сапожники, крестьяне. Снизу. И теперь — сверху. Потому что верхи — мертвы. А низы — живы. — Я помолчал. — Запиши это. Если сможешь.
— Я — не писарь.
— Ты — монах. Монахи — тоже пишут. Напиши. Епископу. Пусть знает.
Он кивнул. Ушёл. В ночь. К Санта-Мария-Новелла. Докладывать. Молиться. Быть. Брат Франческо, который не знал, монах он или нет, и который — может быть — был единственным настоящим монахом во Флоренции, потому что сомневался, а сомнение — основа веры, и вера без сомнения — не вера, а привычка.
Утром город разбудил меня.
Не тишина. Звук. Звуки, которых я не слышал шесть недель. Стук молотка — плотник, на крыше, чинил стропила. Скрип телеги — по мостовой, тяжёлой, медленной, с зерном, с мукой. Голос — женский, из окна, кричал: «Марко! Марко! Обед!» И Марко — откликался, снизу, с улицы, и голос был детским, звонким, и Марко бежал, и его шаги, быстрые, лёгкие, стучали по камню, как дождь. Жизнь. Город — жил.
Я стоял у окна. Смотрел. Виа Ларга, пустая шесть недель назад, была — не полной, нет. Не такой, как до чумы. Но — живой. Люди. Десяток, может, два. Идут, стоят, сидят, разговаривают, торгуют, носят, строят. Медленно, осторожно, как люди, которые выздоравливают после долгой болезни и ещё не верят, что болезнь ушла. Но — живут.
Клара спала. С Бьянкой. Две фигуры на соломе, большая и маленькая, и Бьянка прижалась к Кларе, как котёнок, и Клара обнимала её, и кукла Лючия лежала рядом, и три тела — два живых, один тряпичный — спали, и сон был — тёплым, и тишина — полной.
Я не будил. Сел. Писал. О Бьянке. О её приходе. О руке, маленькой, холодной, которую она дала. О Кларе, которая встала на колени, чтобы быть на одном уровне с ребёнком. О брате Франческо, который привёл её, и который сказал: «Она шла сама. К тебе». О епископе, который сказал: «Пусть пишет». О городе, который проснулся, и в котором стучали молотки, и скрипели телеги, и дети бежали по мостовым, и женщины кричали из окон: «Марко! Обед!» — и Марко бежал, и жизнь была — обычной, простой, будничной, и в этой будничности было больше чуда, чем во всех мощах святых.
Днём Клара проснулась. Встала. Посмотрела на меня, на пергамент, на Бьянку, которая спала.
— Пишешь, — спросила она.
— Пишу.
— О чём?
— О городе. О Бьянке. О тебе. Обо всем.
— Хорошо. — Она подошла. Поцеловала. В щёку. Сухо, коротко, как сестра. Но — поцеловала. — Я — ухожу. В город. Нужно. Люди. Торговцы. Рабочие. Нужно — открывать. Чинить. Жить.
— Одна?
— Одна. Медичи. — Она усмехнулась. Тонко, как трещина
Реальная история нашей жизни. Часть IV