Она ушла. В платье, которое нашла в сундуке, — не служанки, нет. Шёлковом, старом, потёртом, но шёлковом. Платье дочери Медичи, которая вернулась в свой город, чтобы забрать то, что её. Не золото. Не дом. Город. Жизнь.
Бьянка проснулась. Села. Смотрела на меня. Тёмные глаза, большие, с тем знанием, которое не должно быть в глазах ребёнка.
— Брат Лука.
— Да.
— Вы — не монах больше?
— Нет.
— А кто?
— Писарь. Человек. Мужчина. — Пауза. — Отец. Может быть. Если позволишь.
Она смотрела. Долго. И я видел, как в её глазах шевельнулось то, что было тенью надежды, и тень стала — тенью тени, и тень тени стала — тенью, и тень стала — светом. Маленьким, слабым, как свеча на ветру. Но — светом.
— Позволю, — сказала она. Тихо. Как выдох. Как молитва. — Позволю.
Слово упало, как семя в землю. И я чувствовал, как оно ложится, тяжёлое, тёплое, живое, и как земля принимает, и как семя — спит, и как — может быть — весной — прорастёт.
Днём мы вышли. В город. Бьянка — за руку. Я — с посохом. Два человека, один большой, один маленький, на улицах Флоренции, которые были — живыми. Мы шли, и Бьянка смотрела, и я видел, как менялось её лицо. Не быстро. По крупице. Как меняется небо на рассвете: сначала — серое, потом — серое с розовым, потом — розовое, потом — золотое. Бьянка — золотела. Медленно, по крупице, по лицу, по глазам, по губам, которые дрогнули и — улыбнулись. Маленькой, робкой, кривой улыбкой, как первая зелень после зимы.
— Люди, — сказала она. — Живые.
— Живые.
— Много?
— Нет. Но — достаточно.
— Достаточно — это сколько?
— Достаточно — это чтобы ты не была одна.
Она не ответила. Но руку сжала. Крепче. И мы шли, и город жил вокруг нас, и собака бежала рядом, виляя хвостом, и женщина у колодца кивнула, и продавец овощей махнул рукой, и ребёнок, мальчик, лет пяти, подошёл и спросил: «У тебя есть монетка?» — и Бьянка посмотрела на него, и на его лицо, грязное, худое, и на его глаза, большие, голодные, и повернулась ко мне, и в её глазах — не жалость. Узнавание. Она видела себя. Голодную, грязную, одинокую. И она — узнала.
— Подожди, — сказала она. И побежала. К продавцу овощей. И вернулась. С яблоком. Красным, твёрдым, блестящим. И протянула мальчику. — На.
Мальчик взял. Кивнул. Убежал. С яблоком. И Бьянка стояла, и смотрела ему вслед, и на лице её было — то, чего я не видел раньше. Не улыбка. Не слёзы. Что-то другое. Тихое, глубокое, как вода на дне колодца. Даяние. Она — дала. Впервые за шесть недель — не получала, а — давала. И в этом даянии — была жизнь. Не та, которая берёт, а та, которая отдаёт. И отдающее — живее берущего. Потому что берущий — наполняется, а отдающий — переливается. И переливающееся — не вмещается. И не вмещающееся — ищет выход. И выход — яблоко. Красное, твёрдое, блестящее. В руках голодного мальчика.
— Ты — хорошая, — сказал я.
— Нет, — ответила она. — Я — Бьянка. — Пауза. — Запишите, брат Лука.
— Не брат. Лука.
— Запишите, Лука. Что я — дала. Яблоко. Мальчику. — Она помолчала. — Это — больше, чем мне давали. Потому что — отдала сама. Не потому что попросили. Потому что — захотела.
— Запишу.
И записал. Здесь. Сейчас. Бьянка. Дала. Яблоко. Мальчику. Сама.
Остановись...