стояло. Целое. Не тронутое. Не сожжённое, не разграбленное. Дверь — заперта, но цела. Ставни — закрыты, но на месте. Стены — толстые, каменные, которые пережили чуму, как пережили войны и наводнения.
Клара достала шпильку. Вставила в замок. Повернула. Нажала. Щелчок. Дверь открылась. Как тогда, в первую ночь, когда мы пришли за золотом.
Вошли. В зал. Тёмный, пыльный, с запахом пустоты и старого дерева. Тела — убраны. Лоренцо, Джакомо, Паола. Мы вынесли их, в первый приход. Пол — вымыт, кем-то, может, соседями, может, стражей епископа. Чисто. Пусто. Но — цело.
— Дом, — сказала Клара. Голос тихий. Не сталь. Не огонь. Что-то другое. Тихое, глубокое, как вода на дне колодца. — Мой дом. — Она стояла в зале, среди теней, и смотрела, и лицо её было — лицом человека, который вернулся из изгнания и нашёл дом — целым. Не таким, как был. Но — целым. — Живой. — Она повернулась ко мне. Зелёные глаза, мокрые. Не слёзы. Влага, которая стояла и не проливалась, как вода в чаше, которая полна, но не переливается. — Живой. — Пауза. — Мы — живые.
— Живые, — подтвердил я.
Брат Франческо стоял у двери. Молча. С посохом. С лицом, на котором было — wonder. Удивление. Не от дома, не от богатства, не от стен. От того, что стоял в городе, который был — могилой, и видел — жизнь. И жизнь — была. В хлебе, в ребёнке, в собаке, в аптекаре, в продавце овощей, в Кларе, которая открыла замок и сказала «дом». Жизнь — была.
— Лука, — сказал он. Голос тихий, ровный. — Мне нужно... в монастырь. В Санта-Мария-Новелла. Доложить. Епископу. О монастыре Святого Августина. О Михаэле. О всех.
— Иди, — сказал я.
— Встретимся. Здесь. Завтра?
— Завтра.
Он кивнул. Повернулся. Ушёл. Шаги, удаляющиеся по Виа Ларга, тихие, ровные, как молитва.
Мы стояли. В зале. Двое. Клара и я. Среди теней и пыли, среди памяти и пустоты, среди прошлого и «может быть». Она подошла. Обняла. Не как любовник. Как человек, который обнимает другого человека, потому что ночь темна, а город большой, и чума ещё здесь, и смерть ещё здесь, и мы — здесь. Живые.
— Лука, — прошептала она.
— Да.
— Пиши.
— Здесь?
— Здесь. Сейчас. Сегодня. В этом доме. За столом, где Лоренцо учил меня читать. При свече, которая горит. На пергаменте, который ты принёс. Пиши. Последнюю главу. Здесь. Где всё началось. Где всё — закончится. — Пауза. — И — может быть — начнётся снова.
Я сел. За стол. Тот самый, за которым Лоренцо писал, с пером в руке, и не дописал, и умер. Моё перо. Мои чернила. Мой пергамент. Последняя страница. Не последняя хроники — последняя здесь, в этом месте, в этом доме, в этом городе. Завтра — новая глава. Новый мир. Новая жизнь. Но сегодня — последняя страница старой.
Я обмакнул перо. Чернила легли на пергамент, чёрные, густые, как кровь. И я писал.
О уходе. О тумане. О Гвидо, который пожал руку и сказал «вернётесь». О Виолетте, которая дала молоко и сказала «иди». О Паоло, который вырежет человечка с книгой. О Франческо-маленьком, который коснулся моего лица и улыбнулся. О Беатриче, которая сказала «я умираю» и улыбнулась. О Бенедетто, который нашёл сукно и перекрасился. О Никколо, который кивнул. Об Анджело, который помахал. О Джулии, которая сказала «скажи ему что-нибудь». О Лукреции, с рукой на животе. О Кларе, которая открыла замок и сказала «дом». О брате Франческо, который перекрестил меня и сказал «может быть, ты — Бог». О
Горячая Аравийская штучка