Юля уже ждала. Она была бледной, взволнованной, но как всегда красивой — даже в этой усталости, даже с тёмными кругами под глазами. Волосы собраны в небрежный хвост, пальцы сжимают чашку с остывшим чаем.
— Рассказывай ещё раз, — сказал я. — С самого начала. Все детали.
Она кивнула и начала говорить. Снова про тот вечер, про клиента, про Свету, Иру и Катю. Про то, как он пил, как отключился, как приехала охрана, как утром пришла полиция. Про допросы, про подписку, про следователя Казакова. Голос её дрожал, но она говорила чётко, стараясь не пропустить ни одной детали.
— Андрей, — закончила она, глядя мне в глаза, — я клянусь. Мы не виноваты. Мы не брали его деньги. Мы не сыпали ему ничего. Он сам всё просадил или потерял, а теперь хочет, чтобы мы ответили.
Я слушал молча.
Она опустила глаза, помяла край толстовки. Потом подняла их снова — в них появилась какая-то новая, твёрдая решимость.
— Я уже намекнула Свете, Ире и Кате, — сказала она тихо. — Сказала, что у меня есть знакомые полицейские, которые могут помочь. И что если вытащите нас из этого дела... мы рассчитаемся. По-нашему. По-женски.
Она смотрела на меня, не отводя взгляда. В её глазах не было игры — только усталость и отчаянная надежда.
— Они согласны, Андрей. Все трое. Мы будем вам благодарны. Ну ты понимаешь...
Я откинулся на спинку стула, глядя на неё. В голове мелькнул Иван с его усмешкой. «За помощь они рассчитаются. Как обычно».
— Я сделаю всё, что смогу, — сказал я. — Не ради этого. Потому что вы не виноваты.
Она улыбнулась — слабо, но искренне.
— Знаю. Поэтому я и позвонила тебе. Не кому-то другому. А тебе.
Я допил кофе, поднялся.
— Завтра я поговорю со следователем. Не выключай телефон.
Она кивнула. Я вышел на улицу. Начинало темнеть, зажигались фонари. Я сел в машину и долго сидел, глядя на огоньки кофейни, где за окном всё ещё сидела Юля.
И думал о том, что Иван, возможно, был прав.
***
Я допил кофе, поднялся.
— Завтра я поговорю со следователем. Не выключай телефон.
Она кивнула. Я вышел на улицу. Начинало темнеть, зажигались фонари. Я сел в машину и долго сидел, глядя на огоньки кофейни, где за окном всё ещё сидела Юля. Она смотрела в одну точку, обхватив чашку ладонями, и в этом жесте было столько отчаяния, что у меня сжалось внутри. Маленькая, беззащитная, уставшая. И в то же время — сильная. Достаточно сильная, чтобы позвонить мне. Достаточно сильная, чтобы предложить то, что предложила. Я закурил, выпустил дым в приоткрытое окно. В голове крутился разговор с Иваном. Его усмешка, его слова: «За помощь они рассчитаются. Как обычно». Я тогда отмахнулся, сказал, что мне не нужна их благодарность. А теперь сидел и думал — а что, если он был прав? Что, если я сам себя обманываю, думая, что помогаю просто так, по доброте душевной? Что, если в глубине души я тоже жду этой благодарности? Я посмотрел на свои руки, сжимающие руль. Пальцы дрожали. Не от холода. От того, что я не знал, какой ответ хочу услышать от самого себя. Я затушил сигарету, завёл двигатель и поехал в отдел. И всю дорогу перед глазами стояла Юля — её бледное лицо, её усталые глаза, её голос, когда она сказала: «Я намекнула девочкам. Они согласны. Мы будем вам благодарны. Как вы привыкли».
***
На следующий день я пришёл в районный отдел к Казакову. Следователя Михаила Казакова я знал ещё со школы — он
Такой вот Новый год...