нотку, которая появляется у человека, когда он говорит то, что от него хотят услышать, но сам знает, что это неправда. Я, конечно, не верил ей — я видел это по её глазам, по тому, как она смотрела на пакетики, по тому, как её пальцы сжимали их, — и понимал, что нам ещё не раз придётся её выручать, что она будет возвращаться к нам снова и снова, и мы будем знать, что она вляпалась, но мы всё равно будем её выручать, потому что не могли иначе, потому что она стала частью нашей жизни, частью наших дежурств, частью наших ночей в гараже.
Так и получилось — почти еженедельно Полина вляпывалась в какую-нибудь историю: то её замечали с пакетиками, то она попадалась с какими-то сомнительными типами, то её задерживали на рынке, и нам приходилось её отмазывать, подключать свои связи, разговаривать с начальством, договариваться, чтобы её отпустили, и заодно принимать за это её благодарность, которая становилась всё более изобретательной и страстной, как будто она хотела отблагодарить нас не только телом, но и душой, как будто она знала, что без нас она пропадёт, и хотела, чтобы мы знали, как она ценит нашу защиту.
Со временем наша клиентура увеличилась — Полина приводила своих подруг, таких же молодых, красивых, отчаянных, и я смотрел, как они входят в гараж, как их глаза блестят, как они улыбаются, как они раздеваются, как их тела, молодые и гибкие, заполняют пространство гаража, и я чувствовал, как внутри меня поднимается волна благодарности за то, что я жив, что я здесь, что я могу это видеть, и я смотрел, как они украшают наши дежурства в гараже, как они приносят в нашу жизнь свет, смех, тепло, страсть, и я знал, что эта работа — выручать их, защищать их, быть с ними — была в кайф, настоящим кайфом, который я не променял бы ни на что другое.
Я смотрел на Ивана, и я видел, как его глаза блестят, как он улыбается, и я знал, что он чувствует то же самое — что мы нашли своё место, своё дело, свою жизнь, и что каждый новый день, каждая новая девушка, каждая новая история делают нас счастливее, и я чувствовал, как внутри меня разливается тепло, которое не было похоже ни на алкоголь, ни на секс — оно было похоже на жизнь, на настоящую, полную, прекрасную жизнь, которая продолжалась, которая длилась, которая ждала нас за каждым поворотом...
2. Профилактическая беседа
Рация хрипло затрещала, разрывая послеобеденную дремоту. Я вздрогнул, отрываясь от экрана телефона, где уже полчаса бездумно листал новостную ленту. Иван, доедавший бутерброд с колбасой, бросил ленивый взгляд на рацию и нехотя отставил чашку с недопитым чаем.
— «Сотый, 107-й на приёме», — ответил я, чувствуя, как раздражение от прерванного покоя медленно разливается по телу. Голос диспетчера, как всегда, звучал сухо и официально.
— «107-й, сигнал с ТЦ «Магнит» на Ленина, 15. Охрана задержала воров. Требуется присутствие экипажа».
— «Принято, сотый, выезжаем».
Мы обменялись усталыми взглядами, в которых читалось одно и то же — «опять эта рутина». Молча, без лишних слов, мы сменили домашние тапочки на тяжёлые, начищенные до зеркального блеска форменные ботинки. Районная работа — она всегда такая: то пьяный дебош, то соседская ссора, а теперь вот воровство в магазине. Ещё полчаса — и мы могли бы спокойно досмотреть тот самый боевик, который уже час ждал нас на экране телевизора. Но служба есть служба. «Лада» мягко выкатилась из прохладного полумрака гаража в слепящее марево июльского дня, и я ощутил,
Тусклая луна