хихикающий, почти полининский вызов. Но теперь это была игра, танец, который мы начинали вместе, танец, в котором больше не было страха, а было только желание и предвкушение.
— Пока, Юля, — ответил я, глядя, как она скрывается в сумерках, её фигура таяла в сгущающейся темноте, и я чувствовал, как внутри меня остаётся что-то тёплое, что-то, что не было связано с властью или грубой силой. Это было что-то новое, что-то, что я не мог назвать, но что я хотел сохранить.
Я закрыл ворота, нажав на кнопку, и я слышал, как они с грохотом опускаются, отсекая меня от внешнего мира, от её уходящих шагов, от запаха её духов, который всё ещё витал в воздухе. Я вернулся в опустевший гараж, и я чувствовал, как каждый шаг отдаётся в тишине, как каждая мысль, каждый образ, каждая частичка этого вечера остаются со мной. Воздух пах нами — сексом, спермой, её духами, которые смешивались с запахом бетона и машинного масла, создавая тот уникальный аромат, который всегда остаётся после таких моментов. И тишиной, в которой теперь жило новое знание. Я обещал ей тет-а-тет. А это значило, что в следующий раз мне придётся врать напарнику, придумывать причину, по которой я должен пойти один, скрывать от него правду, которая могла бы изменить всё между нами. Или делиться с ним позже, с неохотой, как чужим, но своим сокровищем, рассказывать ему о ней, о её улыбке, о её желании, о том, что она выбрала меня. Гаражное братство — это святое…
6. Соска
Иван вернулся из Ростова усталый, помятый, с тенью семейных забот на лице. Я встретил его на дежурстве, и первое, что бросилось в глаза — он как будто постарел за эту неделю, осунулся, под глазами залегли тени. Но едва мы оказались в гараже в первую же смену, его глаза загорелись знакомым, хищным блеском. Он скинул китель, развалился на диване, потянулся, хрустнув позвоночником, и хлопнул меня по плечу.
— Ну что, — его голос был низким, с хрипотцой, которую я знал так хорошо, — рассказывай, как там наша Драчунья? Справился без меня? Не заскучал?
— Пришлось отдуваться за обоих, — ответил я с той же показной бравадой, хотя внутри всё сжалось от лёгкой неловкости. Я старался, чтобы голос звучал уверенно, но чувствовал, как где-то в груди засела та самая мысль, которую я не хотел произносить вслух. — Тяжело было, но выдержал.
Я начал рассказ, подробно, сочно, как он любил: как Полина ушла, как остались мы с Юлей один на один, как она, сначала робкая, потом всё смелее, ласкала меня своим ртом. Я красочно описал её лицо в момент оргазма — эту смесь удивления и дикого наслаждения. Рассказал про анал — как она застонала, но уже не от боли, а от нового для себя удовольствия, как её тело, сначала напряжённое, постепенно расслабилось и приняло меня. Я говорил про её тело, про её стоны, про то, как в конце она сама, добровольно, подставила своё личико под мою сперму, как она смотрела на меня, когда я кончал, и в её глазах не было страха.
Но я солгал. Умолчал о главном: о её просьбе, о том, что она попросила в следующий раз быть «тет-а-тет». О том, как она смотрела мне в глаза после, с какой-то новой, доверчивой усталостью, как её рука, лежащая на моей груди, казалась не просто прикосновением, а чем-то большим. Эти детали я оставил при себе — они казались слишком личными, почти предательством нашего «гаражного братства». Я чувствовал, как слова застревают
Десять писем. Часть IV. На распутье (дневник Элли)