— Вот, - она ткнула пальцем в абзац. - Три причины. Не «экономические, социальные, политические». Конкретно. Назови.
— Повышение цен на хлеб, - прочитал я. - Безработица среди ткачей. И... недовольство муниципальной реформой.
— Вот. - Она выпрямилась. - Это конкретно. Это детали. А не твоё обобщение.
Она откинулась на спинку стула. Юбка задралась чуть выше - тёмная ткань, загорелые бёдра, край чулка. Я стоял прямо перед ней, и юбка сидела так, что между ней и чулком была полоска кожи. Я смотрел на учебник. Потом на стол. Потом на стену за её спиной.
— Понял? - спросила она.
— Понял.
— Хорошо. Тогда садись и перепиши таблицу. Полностью.
Она встала, обходя стол, и жестом указала на стул с её стороны. Я сел. Она осталась стоять рядом - так близко, что я чувствовал духи. Наклонилась, чтобы взять ручку со стола, и юбка снова сдвинулась. Я сидел, и она стояла, и угол был - я не мог не видеть. Под тёмной юбкой - телесные трусики. Тонкая ткань, гладкая, плотно прилегающая. И - я моргнул - по краям трусиков, сверху, тёмные волосы. Несколько прядей, выбившихся из-под края. И ниже, где ткань натянулась - контур, мягкая линия, половые губы, частично прикрытые тканью, частично - нет.
Я уставился в учебник. Текст расплывался. Сердце стучало - не быстро, а тяжело, как будто каждый удар был в два раза больше обычного. Я чувствовал, что краснею, и это было хуже всего - я не мог контролировать лицо, и она стояла рядом и могла видеть.
Она не торопилась.
Она взяла ручку, выпрямилась, но не отошла. Стояла рядом, просматривала что-то в журнале. Я переписывал таблицу, и буквы не складывались в слова, потому что я видел периферийным зрением её бёдра, край чулка, линию трусиков. И она не поправляла юбку. Не отодвигалась. Стояла так, будто это было нормально - будто она не замечала.
Может, и не замечала. Может, юбка просто задралась, и она не обращала внимания. Бывает. Юбки задираются, особенно короткие. Особенно когда наклоняешься. Это не обязательно... Я не мог думать. Тело думало за меня - жар в груди, тяжесть внизу, пульс в висках. Я сжал ручку и заставил себя писать следующую строчку. «Безработица среди ткачей - 1789». Буквы кривые.
Она отошла к окну. Я выдохнул. Она стояла спиной ко мне, смотрела на улицу - руки вдоль тела, тонкие запястья, белая блузка без рукавов, линия спины. Потом обернулась.
— Допишешь - покажи.
— Да.
Я писал. Она стояла у окна. Я старался не смотреть, но взгляд возвращался - ноги в чулках, линия бёдер, тёмная юбка, которая сидела слишком коротко и слишком открыто для учительницы, которая три недели назад носила закрытые блузки под горло.
Три недели. Нет - три дня. Три дня нового стиля. Но мне казалось, что это длится дольше.
Я дописал таблицу. Встал, подошёл к ней. Она стояла у окна, и когда я подошёл, она повернулась, взяла тетрадь. Полистала.
— Вот, - сказала она. - Это лучше. Видишь, когда конкретно - запоминается.
— Да, - сказал я.
— Можешь идти.
Я забрал тетрадь, сунул в рюкзак. Вышел. В коридоре было пусто - перемена, все на улице. Я прислонился к стене у двери и закрыл глаза.
Сердце колотилось. Руки чуть дрожали. Я видел - до сих пор видел, с закрытыми глазами - телесные трусики, тёмные волосы, контур. Жар в паху, тяжёлый, настойчивый. Я сглотнул. Открыл глаза. Потолок, стены, шкаф с бумагами у двери. Обычный школьный коридор.
Что это было?
Вариант первый: ничего. Юбка задралась, я увидел то, что увидел. Случайность.
Спящая красавица